Роберт Шекли – На суше и на море - 1963 (страница 59)
— Машина! — донесся голос Елены Сергеевны.
— Это «северяне», — сказал Женя и посмотрел на меня. — Ты что кривишься? — А я и не заметил, что скривился.
Действительно, это был северный отряд. После шумных приветствий все пошли к почвенной яме, у которой сидела Ольга. Начальники, как всегда, немного отошли в сторону. В неподвижном воздухе были ясно слышны их голоса.
— Вы откуда?
— Заезжали на старые гари. Наблюдали восстановление травостоя. А вы как?
— Нас беспокоит юго-восточный угол. Успеть бы до холодов, а то и дожди могут заладить. Вы скоро все закончите, наверно?
— Недельки две в поле, а там можно и на базу — начинать обработку.
Они замолчали. Невольно все посмотрели на запад, откуда очень медленно поднималась гигантская черно-лиловая завеса. Несколько мгновений стояла полная тишина. Казалось, никто не дышал. Оля уронила в яму почвенный нож, он звякнул и нарушил тишину.
— Ну и тучища, — прошептал Вася Суров, что будем делать?
В давящей тишине под мертвым светом застывшего солнца стремительно росла туча. Вот она заняла полнеба. За ней по степи бесшумно бежала мгла.
— Учтите, — спокойно говорил Олег Николаевич, — ветер будет очень сильный, скорее накрывайте машины брезентом, укрепляйте как следует палатки входом на восток.
Внизу, в недрах тучи, заполыхали молнии, хотя звук еще не доходил до нас. Но вот молчание нарушилось. Глухой грохот потряс землю. С запада повеяло холодом, налетел первый порыв ветра. Мгновенно стемнело.
Сквозь взвихренную пыль и песок я увидел, как Олег Николаевич схватил Олю за руку и побежал с ней к машине. Мы же вскочили в палатку, и в этот момент туча прорвалась ливнем. Молнии полыхали не переставая. Дождь бил по палатке. Палатку раскачивало, будто кто-то огромный и злой тряс ее и старался оторвать от земли. Поток дождевой воды прорвался под брезентовое днище и быстро нашел себе путь к выходу. Было неуютно, сыро и жутковато.
Кто-то предложил спеть. И мы сначала тихо, потом все громче запели наши любимые студенческие песни.
Так проходила гроза. Мы пели. И уже не было страшно. Сквозь щели палатки стал просачиваться бледный свет. Дождь слабел. По палатке уже стучали лишь отдельные капли. Я откинул брезент. Снова сияло солнце, отражаясь в тысячах луж. Будто и не было страшной черной грозы. Соседняя, «северная», палатка стояла на месте, но из нее никто не показывался. Мы забеспокоились — уж не попала ли в них молния? Разулись и пошли с Женей к соседям. И что же? Там шло настоящее пиршество. На ящике были разбросаны остатки еды.
— Так, так, — говорил Женя, потирая руки, — пока мы боролись с грозой, принимая на себя разряды молний, они тут предавались чревоугодию.
Смеясь и подшучивая друг над другом, все выползали из своих убежищ. Гроза уходила на восток.
Как приятно бродить по теплым лужам и наблюдать за ожившим миром низших растений: сухие комочки лишайников стали нежными, эластичными, как губка. Мох расправил листочки. Сухие черные корочки водоросли носток, похожие на пепел от сожженной бумаги, оказались вдруг зелеными, сочными и раз в пять крупнее. Они, вероятно, проявляли усиленную жизнедеятельность, наслаждаясь дождем.
Оля бродила в стороне, осторожно ступая босыми ногами и с улыбкой разглядывая новый мир.
Тучи ушли. Остались только теплые лужи с дрожащим в них золотым солнцем да влажная земля. «Северяне» собираются уезжать. Кажется, я первый раз не жалею об этом.
Если ехать с севера на юг по территории «наших» южных Черных земель, то далеко слева будет Волга, а далеко справа — Ергени. Эти загадочные Ергени будоражили наше воображение не меньше Женькиных Бэровских бугров. Ергени — своеобразнейшая возвышенность, протянувшаяся с севера на юг от излучины Волги под Волгоградом до долины реки Маныч. К западу возвышенность сполаживается и постепенно переходит в Задонскую степь.
После грозы стояли тихие жаркие дни. Снова все высохло. Горячее солнце подолгу висело в зените.
Умаявшись за день, поев каши с самодельными бараньими консервами, мы размечтались о душистом чае, о прохладном, чистом озере, в котором можно искупаться.
— И чтобы листва шелестела над головой… — мечтал Евгений.
— А потом помыться в ванне и растянуться на чистой постели, — добавила Оля.
— Зачем в ванне? Лучше в реке, — возразил Сергей.
Елена Сергеевна, задумчиво глядевшая в догорающий костер, медленно и даже несколько торжественно заговорила:
— А ведь здесь будет все, о чем вы мечтаете. И река, и красивые широкие улицы, обсаженные высокими деревьями, и чистые белые домики с ваннами, газом, электричеством. Вдоль улиц побегут веселые арыки, а затем сольются в широкий красивый канал. — Она помолчала.
Черная звездная ночь придвинулась вплотную к костру.
— Вот что, — заговорила Елена Сергеевна, видимо, приняв какое-то решение. — Мы сейчас находимся близко к Ергеням. Пожалуй, другого такого случая уже не будет. Завтра с утра и поедем. Посмотрим кстати трассу будущего канала. Ну как, хотите?
Хотим ли мы? Это даже не вопрос.
Итак, вперед! Впрочем, этот девиз сопутствовал нам всегда: Оля написала его белой масляной краской на крыше кабины.
Кажется, никогда мы так быстро не собирались, как в то утро. К восьми часам все было готово, и мы с нетерпением ждали сигнала отправления.
Издали Ергени встали синими плосковершинными холмами. Не очень высокие, 130–190 метров над уровнем моря. По мере приближения стали заметны характерные очертания обрывистых склонов в степь. Как бастионы, возвышались они над плоской равниной. Эти обрывистые мысы называют хамурами. Мы подъезжали к самому южному — Чолон-Хамуру. Не так-то просто забраться на него, особенно когда отвыкнешь от хождения вверх.
Вот мы стоим на южном, последнем, ергенинском хамуре. Внизу плещется бескрайнее ковыльное море. Здесь ковыль другой — ковыль Лессинга, с пушистыми серебристыми метелками. Под ветром они колышутся как море. Вдали темнеет извивающаяся полоска. Бескрайний простор и ветер. Небо и степь. Ковыль и песок.
— Эта темная полоска — русло реки Маныч. Скоро по нему пойдет вода. Из Манычского водохранилища, которое сооружается юго-западнее Элисты и будет заполнено водами Терека, частично Дона и местных речек, вода пойдет сюда, обогнет наш Чолон-Хамур и обводнит Черные земли. Севернее — от Волго-Донского канала — уже прокладывается канал в низменную степь. Наряду с местными небольшими водохранилищами, создаваемыми в ергенинских балках, вся эта система обеспечит нормальное водоснабжение Прикаспийской равнины.
Голос нашей начальницы был тихим и мечтательным, его уносил горячий ветерок, прилетающий сюда из степи, по которой бежали сухие волны серебристых ковылей и разбивались у подножия молчаливых хамуров…
Как радостно сознавать, что и крупица нашего труда вольется в общий труд по преобразованию пустынного Прикаспия!
В тот памятный день неудачи начались с самого утра. Пригорела каша. Кончился сахар. Женя обжег язык горячим чаем. В полдень на очередной станции Вася Суров выпал из кабины. Мы решили, что он балуется, хоть это и не было на него похоже. Но он не баловался.
— Ох, братцы, — простонал Вася, — вздохнуть не могу, двинуться не могу.
Мы растерянно стояли вокруг, не зная чем помочь. Потом очень осторожно подняли его на спальном мешке в кузов и уложили — авось отлежится.
Оставив женщин около больного, мы решили пройти посмотреть привлекшее наше внимание большое темное пятно в стороне от дороги. Шли, подтрунивали над истлевшими от пота и солнца ковбойками, сквозь дыры которых просвечивали черные от загара спины. Никакие старания уже не могли придать нам приличного вида.
— Елена Сергеевна говорит, что по традиции такое тряпье надо закапывать, — говорил Сергей.
— Вот мы тебя и закопаем, — заключил Женя, у которого дыр в одежде было больше, чем у всех нас. И тут же продекламировал:
Неожиданно Сергей закончил:
Все рассмеялись. Мы с Женей пошли быстрее. Пятно было уже близко.
— А Оля сидела в кабине с Олегом Николаевичем, — заявил Женя, наверно в ответ своим мыслям. — Конечно, он красивый, умный. Не знаешь, он не женат?
— Нет, это не солончак, — мне не хотелось продолжать этот разговор. — Смотри, здесь просто заросли бурьяна.
Евгений начал ворчать, что ради этого бурьяна, которого везде под Москвой полно, не стоило тащиться в такую даль, что он сейчас пойдет назад. А я ему сказал, что это место поинтереснее солончака, что под Москвой бурьяна, конечно, много, а вот здесь мы его никогда не видели. Да и к тому же обыкновенная лебеда в рост человека!
Рассматривая необычайный участок сорняков, я почувствовал запах гари, оглянулся и… онемел. Растения выпали из рук. Ребята тоже молча смотрели в степь. Слева от нас горело. Широкое желтое пламя, клубясь дымом, двигалось в нашу сторону. Раньше мы наблюдали, как выжигают старые тростники на озерах. Они горят долго, скорее тлеют. Над ними педелями стоит густой удушливый дым. Здесь огонь шел языками, широким фронтом. Передовое пламя быстро бежало, гонимое ветром. Сухие травы чернели и мгновенно вспыхивали. Оставалась черная дымящаяся земля. Передний клин огня отрезал путь к машине.