Роберт Шекли – На суше и на море - 1963 (страница 33)
В последнем привале всегда есть немного грусти. Месяц шли, притерлись друг к другу, вместе радовались и мыкались, мерзли и пели, а скоро между нами вклинится множество дел, встреч, развлечений, которые не поделить между собой, как эти последние сухари, что Таня раскладывает на шесть горсточек. Конечно, мы будем встречаться, хохоча вспоминать былые подвиги и невзгоды. Может быть, пойдем вместе штурмовать другие перевалы. Но это потом. А сейчас грустно расставаться друг с другом, с Тянь-Шанем. Приближенный темнотой, он будто подошел к костру и стоит над нами — огромный, умный, дружелюбный. И нам понятно, что он хочет сказать: «Ребята, запомните все, чему научились у гор! Это и на равнинах пригодится. И еще знайте: вам теперь от меня никуда не уйти. Ясно?»
Ясно, Тянь-Шань. Мы многое узнали о тебе и о себе за этот месяц пути. И мы обязательно вернемся. Ясная прохладная ночь с огромными звездами, ясные добрые чувства друг к другу, уходящие далеко вперед мечты. Ясно, Тянь-шань! В медленно стынущем воздухе ровно, без искр горит огонь последнего походного ночлега. Уже все сказано, спето, а никто не решается первым встать, уйти…
Автобус, поднимая густую пыль, минует пустынное устье ущелья, и перед нами все шире развертывается огромная ласковая голубизна. Иссык-Куль! Мы шестеро стоим на его берегу, пыльные, в коробящихся от пота ковбойках, и заранее блаженно вздрагиваем от предстоящего прикосновения маленьких прохладных волн.
Каждый вносит в освоение Иссык-Куля нечто свое. Таня, на ходу выскальзывая из ботинок и брюк, плюхается в воду. Потом, из воды уже, на берег летит в намокшем виде остальная часть одежды. Танина голова крутится в озере, удаляясь от берега. Нина на пути к воде успевает снять все, что надо, кроме часов. Их она с лебединым криком окунает и выносит на берег сушить. Алеша входит в воду по пояс, громко кричит «Алга»[3] и, стоя на месте, горстями поливает плечи. Костя зачем-то пробует воду на вкус и ныряет в нее головой. Борик, как всегда, медлителен. Выбирает плоский камень, садится на него. Камень оказывается недостаточно плоским и заменяется другим. Затем Боря тщательно, в причудливой последовательности снимает разные части одежды и прячет каждую под особый камень (потом будет спрашивать у всех, где его левый носок). Охлопав ладонями могучее тело, Боря заходит в воду и ложится на нее, почти не погружаясь. В этом положении он может читать газеты, задавать свои ужасные вопросы, спать.
А я — я хлопочу и сияю, как счастливый хозяин на новоселье. «Ну что, Тань, хороша водичка?! Видал, Костя, — соленая! Ну не такая, как в море, преснее. Но это даже лучше в случае чего пить можно. Ты чего, Алеша? Ты плыви, тут неглубоко. Это на середине семьсот метров, а здесь меньше. А это ракушки. А вон рыбка дохлая — значит, водится…»
Еще одно солнечное утро… Впрочем, все четыре следующих дня на Иссык-Куле были солнечными и в памяти слились в одну яркую, немного ленивую картину. Мы купаемся, бродим, пьем кумыс. Ровный, густой загар стирает с плеч и спин белые пятна от рюкзаков. Наши тела теперь похожи на отполированные горной рекой камни. Облазили пещеры в устье ущелья Джуку. Нина в поисках своих путей залезла до половины в узкую непролазную нору и глухо запросила оттуда, чтобы ее вытянули за ноги. Пробуем ловить рыбу. Поймали одну, но я ее пожалел и выпустил. Таня, разъярясь, идет к рыбакам, возвращается со связкой рыбин и варит замечательную уху. К ней мы присоединяем две бутылки веселого плодово-ягодного вина и устраиваем на берегу пир и концерт самодеятельности.
Костя ходит на руках и заканчивает номер падением в костер. Таня под аккомпанемент из мисок и кастрюль исполняет танцы разных народов. Нина, одетая гадалкой, предсказывает всем счастливую судьбу: отпуск в августе, дальнюю дорогу, брезентовый дом. Мы с Алешей читаем стихи — свои, Саади и других хороших поэтов. Всех затмил Боря. Он ложится на воду, ставит себе на грудь миску ухи и под общую овацию спокойно хлебает ее большой ложкой. Заканчиваем пением нашего походного гимна:
И вот, свежевыстиранные, нарядные, мы сидим в последний раз у дороги. Первый же шофер, не устояв перед Таниной грацией, лихо тормозит и на адской скорости привозит нас в Пржевальск. День проводим в музеях, парке, чайханах этого зеленого, одноэтажного, давно полюбившегося мне, а теперь
Маленький аэропорт, утонувший в огромных тополях. Рев моторов, незаметный переход от земли к воздуху, развертывающаяся внизу цветная карта хребтов, рек, озер, Видны Каркара, Терскей, в дымке далекий Сарыджаз. Этот путь, сверху такой маленький, мы прошли за двадцать пять ярких дней, отметив его каплями пота, горстями пепла от костров и, может быть, воспоминаниями о «веселых москвичах» у повстречавшихся чабанов, геологов, шоферов — хороших, сильных людей, для которых пути по Тянь-Шаню не отдых, а долгая, трудная работа. Их крепкие рукопожатия, щедрое гостеприимство, веселая помощь — большая честь для нас.
Последние складки гор уходят из-под крыла.
Чем закончить дневник? Да тем же, чем начал: дружище, турист, неспокойная душа, верный товарищ, веселый, любопытный и неутомимый!
Вера Ветлина
ЖИВАЯ КРОВЬ ЗЕМЛИ
Там, где черноземы кубанских степей, теряя свой масляный блеск, выходят на стык Черного и Азовского морей, рождаются горы Большого Кавказа.
Их сероватые пологие складки тут еще не ломают земную гладь. Только дальше, уходя на юго-восток, набираются и набираются они силы, пока не подопрут своими громадами небеса.
В этих громадах, у вершин Эльбруса, тонким горным потоком начинает свою жизнь Кубань. Ручеек к ручейку собирает она по пути и, пока пройдет вдоль хребта к его началу, станет могучей рекой. Ей уже тесно в просторных берегах: через край переливаются воды, разбредаются по плавням. Словно бы уже и ни к чему ей больше речки и ручейки, догоняющие ее у самого конца.
Среди таких речек мало кому приметна речушка, пробирающаяся к Кубани недалеко от тех мест, где гордая река щедро выливает свои воды в Азовское море. Петляет речушка по балкам предгорий, несет на север, к Кубани, и свою скромную дань. Весной еще пошумит, а летом и не отыщешь ее. Так себе, блуждающий ручеек. И название вопросительно-не-определенное: Кудако. А подумаешь, не будь Кудако и ей подобных, была ли бы Кубань Кубанью?
Места по Кудако тихие, тоже мало примечательные на первый взгляд. Степь уже кончилась, горы не начались. Когда по пути на Тамань видишь среди невысоких холмов возле поселка Киевского одинокую нефтяную вышку, не задерживается и на ней заинтересованный взгляд. Вышка как вышка — целые леса таких повырастали теперь на Кубани. А к этой-то вышке, неприметной, как Кудако, среди множества рек, не подойти нельзя. Подойдешь и увидишь под ее сквозным металлическим куполом четырехгранный обелиск с надписями на плитах:
«Здесь, — напоминает одна из надписей, — 16 февраля 1866 года из скважины, проведенной А. Н. Новосильцевым ударным способом с металлическими обсадными трубами, забил первый нефтяной фонтан России».
«Долина реки Кудако является колыбелью нефтяной промышленности России», — продолжают эту мысль высеченные на другой, стороне обелиска слова И. М. Губкина — основателя советской науки о геологии нефти.
И, наконец, высказывание отца русской химии Д. И. Менделеева: «Имя первого бурильщика Кубанского края А. Н. Новосильцева, надо думать, не забудется в России».
Новосильцев, Губкин, Менделеев… Три имени на обелиске. Представляется символичным, что стоят они рядом тут, как стояли у колыбели российского нефтяного дела творческая инженерная мысль, передовая геологическая наука и русская химия, опередившая трудами Менделеева свой век.
Первой скважине полковника Новосильцева на Кудако, начатой бурением в 1864 году, скоро исполнится сто лет. Примерно в эти же годы, несколько раньше, первую американскую скважину пробурил в Пенсильвании близ Тайтусвиля капитан Дрэк. С этих буровых и ведется нефтяная промышленность двух крупнейших нефтяных держав мира — Советского Союза и Соединенных Штатов Америки.
Кто же он, первый бурильщик Кубанского края?
Биография Новосильцева, человека несомненно примечательного и незаурядного, еще не написана, она ждет внимательного исследователя. А мне просто хочется представить себе: каким он был? Листаю книги по истории нефтяной промышленности, роюсь в справочниках и энциклопедиях, вчитываюсь в сухие отчеты финансовых ревизоров, наблюдавших за Новосильцевым, и в слова участия и поддержки, какими напутствовал Новосильцева великий Менделеев. Постепенно, словно на старой мозаичной картине, в которой не хватает многих частиц, проступают четко одни куски, другие дополняются воображением.