Роберт Шекли – На суше и на море - 1963 (страница 31)
У огромного кубического камня завершается круг блужданий. Отсюда, прыгая через ручьи, образующие Кильдыке, идем к подножию намеченного отрога. Он весь расколот, по бокам устлан легкими рыжеватыми плитками. От каждого шага они шарахаются вниз — сперва ползут, потом скачут с веселым стуком и далеко внизу успокаиваются, честно выполнив положенное. Лезем, хватаясь за острые углы, засовывая пальцы в трещины. В результате осыпь вылетает из-под ног и едет вниз без нас. Иногда приходится идти по очереди. Один лезет, а остальные, вдавившись в стену, провожают глазами свистящие мимо камни. Начинаются пятна пропитанного водой льда. В одном месте на пути встает гладкий, обледенелый обрыв. Боря осуждающе смотрит на препятствие: «А другой дороги нету?» Костя благодушно отвечает: «Нету. Зачем тебе другая?» — «А может, она лучше», — разъясняет Борик.
Посредине обрыва протянулся узкий уступ. Встав на Борину спину, я подтягиваюсь за край уступа и иду искать путь, который приводит к поперечной расщелине на другой стороне гребня. Возвратясь, втаскиваю тех, которые полегче, с Бориных плеч на уступ, потом он кидает нам рюкзаки, потом по принципу дедки и репки втаскиваем Таню. Внизу остался Борик, послуживший надежной опорой для восхождения всех. Он, конечно, знает, что него не бросят…
— Может быть, — говорит он, — мне тут подождать?
— А чего ты будешь ждать?
— Ну, не знаю… дорогу другую…
Грустно смотрит, как я разматываю веревку.
— Держи. Обвязывайся. Да вдвойне, что ты своего веса не знаешь! А ну, берись все!
Боря покорно висит, трется выпуклостями о стену, не пытаясь помочь или помешать. Р-раз, еще р-раз! Да хватайся же, чего повис?»
Чем выше, тем реже сухой прогретый воздух, гуще лиловый пустынный загар на поверхности камней. Пятиминутный отдых, во время которого все тяжело дышат, вперив не очень осмысленные взгляды в близкую уже, в виде обветшалой башни вершину. После вчерашних блужданий никто в глубине души не верит, что мы подходим к перевалу, что есть перевал на озеро, что есть такое озеро Алакель. Последние метры — по четыре шага в каждом…
Туристы — счастливый народ! Сколько раз, валясь в тень после перехода по дикому зною, энергично склоняясь над миской супа, забираясь в теплый спальный мешок, смывая пот и пыль в звенящей молодой воде, говорили мы себе: «Вот это и есть счастье!» И все-таки вот оно, главное счастье горного пути: одолеть последний уступ и вдруг откинуться назад, захлебнувшись простором земли. Синие громады хребтов с зацепившимися облаками, крутые ущелья с зелеными мазками леса и лугов по красному и серому камню, далекие равнины в тонкой дымке испарений, непривычно отброшенный вдаль горизонт надоблачного ослепительного неба. А под ногами бирюзовое, гениально вправленное в белые льды и лиловые скалы, не тронутое ветром озеро.
Наш третий перевал — почему он первый вызвал такое светлое, бескрайнее торжество? Мингтур мы брали вразброд, ссорясь, теряясь, утомляя и зля друг друга. И в этом унылом свете померк гордый Хан-Тенгри. На Чонашу нас везли рассованными по машинам… А гребень Кильдыке мы взяли вместе, поддерживая и ободряя друг друга, дружно высмеяв и одолев неудачу. И вот стоим на вершине, обнявшись, передавая друг другу чувство победы, опьянение простором, ощущение братства, незаметно созревшее за дни похода и хлынувшее наружу на этом окаянном, неуловимом и все же покоренном нами перевале. Это чего-нибудь стоит, если шумливая Таня только и могла протолкнуть шепотом сквозь горло: «Ребята, здорово!»
А Тянь-Шань верен себе. Десять минут мы строим на перевале пирамиду из камней, вкладываем в нее банку с запиской. А когда подняли головы, на западе вместо голубого неба клубились лиловые тучи. Подмигивая молниями и вполголоса ворча, они вкрадчиво приближаются к нам. Спешно кончаем строительство и по крутой осыпи скачем вниз зигзагами, чтобы стронутые камни не успели нас зацепить.
Гроза догнала в конце спуска. Втиснувшись в узкую щель между глыбами, накрываем телами рюкзаки и через минуту глохнем от раскатов грома и слепнем от неправдоподобно близких молний. Ветер то тщится затолкнуть нас глубже в дыру, то тянет наружу — на забаву разыгравшимся стихиям. Страшновато и весело.
Не переставая грохотать, тучи дружно одолевают перевал, и прямо из их сиреневого, исколотого молниями хвоста втыкаются в землю чистые, сильные солнечные лучи.
Сушимся, закусываем консервами. У Бори вырывается общая мечта: «Горяченького бы!» Ведь мы уже двое суток без топлива. Добраться бы к вечеру до Каракольского ущелья, славного своими лесами, зажечь веселый костер… Но труден путь по скалам, окружившим берег. Вон до того уступа доплюнуть можно. А ведь мы час назад полезли с него вверх, в обход обрывающейся в воду стены… И ледяная, молчаливая ночь застает нас еще на берегу Алакеля, сбившимися в теплый комок на середине палатки.
А утром опять — сонные, продрогшие — макаем в ледяную воду окаменелые сухари. Северный край озера — плотина из рухнувших скал. Из-под них водопадами выбрасывается речка Кургактор. По ее крутому ущелью мы спускаемся, перекликаясь с сурками, вспугивая куропаток. Вчера вечером Боря в порядке рецидива в последний раз попробовал отстать. Все демонстративно остановились, а когда подошедший Борис что-то забормотал про тяжелый рюкзак, кинулись расхватывать оттуда банки и мешочки. Боря малиново покраснел, все отнял и сложил назад. Остаток дня гордо шествовал впереди, победоносно оглядываясь. А сегодня утром Таня впервые не покрасила ресницы. Горный быт незаметно сортирует наши навыки и правила, отбрасывая ненужные, нелепые, усиливая те, что полузабыты в спешке городского существования.
Каракольское ущелье — широкое, глубокое, густо лесистое. Выше по реке огромный старый завал, который остановил воду, а потом пропустил ее вниз в более смирном виде. На гриве завала красивый гребешок елей, разорванный с запада основной частью воды. Несколько других ветвей реки подрылись под завал и, выбиваясь из земли, серебрятся на его боках.
Солнце уже вот-вот напорется на зубья западного гребня. Последний бросок по восточному берегу Каракола к завалу. В нижней его части, там, где начинаются деревья, ставим лагерь. Лес негустой, приветливый, с лужайками, над которыми с легким ветерком ходят запахи нагретой хвои, дикого меда, земляники. Причудливо расположенные глыбы завала образуют норы, гроты, висячие площадки. Все это поросло длинным мхом. Ложишься будто на ковровый диван. Окрестили это на редкость гостеприимное место Зеленым Отелем.
Нельзя не преклониться перед Таней. Она сегодня через все обрывы, осыпи, колючки пронесла котелок, полный грибов. Готовится великолепный ужин. Аппетит ужасный. Таня суковатой палкой помешивает в кастрюлях и ей же отгоняет оголодавших спутников.
— Ну, Тань, наверное, уже готово?
— Марш отсюда, бездельники! Лучше палатку поставьте!
Только отогнала Борю с Лешей, с другой стороны Костя лезет!
— Танюша, грибы мягкие уже.
Наконец, попробовав бурое варево, Татьяна заявляет, что вроде вышло съедобно — можно начинать. Торжественная тишина, чуть колеблемая тихими звуками глотания, воцаряется над лагерем. Согласно склонилась над общей миской (чтобы меньше посуды мыть) супружеская пара. Алеша, поставив котелок на камень, наклонился вплотную к нему, стараясь не уронить ни капли этой горячей, душистой жидкости, которую жалкие нетуристы назвали бы бурдой. Костя с каждым глотком все более задумывается: воздержаться или продолжить. Не до конца побежденное расстройство желудка побуждает к первому, но все Костино существо влечется ко второму. У Бори таких раздумий не возникает. Но и для него горизонт не безоблачен. Стремительно опустошая первую миску, он тревожно прикидывает — достанется ли вторая. «Будет, будет тебе добавка! — ворчит Таня, встречая его испытующий взгляд. — Давай посуду».
После густого от сладости чая на лагерь сходит благодушие заслуженного отдыха. Нина, не сдвинувшись с места, мгновенно засыпает. Алеша пишет дневник, терпеливо отвечая на вопросы Бори, который, поев, становится особенно пытливым. Костя клюет носом над своим «Фаустом», из которого за шестнадцать дней успел прочесть уже полторы страницы. Таня старательно загорает. Я рисую схему перевала и на ней дикие зигзаги и петли нашего пути…
Ночь. Ребята легли. Палатка пошаталась, издала несколько вздохов и затихла. Редкие дорогие минуты, когда спадает груз ответственности, не надо вести, решать, убеждать. Можно просто дышать, мечтать и думать о главном. Полоса звездного неба со всех сторон иззубрена краями гор. Скалы придвигаются к костру погреть каменные ладони. Там, где ложится лунный свет, горы серебряные, а рядом — бездонные провалы теней. Мысли идут спокойно, большими необточенными глыбами — на годы назад, на годы вперед. Одни из них утром рассеются на мелкие и средние заботы, другие отодвинутся вглубь — до следующей такой ночи.