Роберт Шекли – На суше и на море - 1963 (страница 25)

Ну-ка, где она — Каркара? С севера и юга Иссык-Куль замкнут хребтами Кунгей-Алатау и Терскей-Алатау. На востоке Терскей протягивает к Кунгею два высоких отрога. Между ними и вьется беззаботными зигзагами река Каркара. Истоки ее — Кокжар и Турук — стекают с Терскея в месте его понижения. Тут должны быть перевалы. А почти напротив, за рекой Сарыджаз, поднимается массив Хан-Тенгри.

Западнее по одному из притоков Сарыджаза — Оттуку — можно перевалить обратно через Терскей. После этого нужно пополнить продовольствие. Находим удобный путь к селу Теплоключенка в устье ущелья Аксу, которое состоит из двух ветвей. Западная из них — Арашан — параллельна реке Каракол, а между ними на карте соблазнительное горное озеро. Значит, вверх по Арашану, потом перевал на озеро Алакель и оттуда в Каракольское ущелье, опускающееся к Иссык-Кулю. Вот теперь цели маршрута связаны интересными путями. Как раз и время подошло. Даешь Тянь-Шань!

Мы в воздухе. Боря жует. Ему сказали, что лететь надо с полным желудком. Таня рассказывает, что надела рюкзак, прошлась с ним по комнате — и теперь у нее все болит. Потом она нашла с кем-то из пассажиров общих знакомых. А я сладко вздохнул, физически ощутив конец подготовительной суеты, и заснул.

Во Фрунзе нам советуют ночевать на перевалочной базе альпинистов. Уже во тьме находим железный забор с изображением ледорубов на воротах. У нас забирают паспорта, дают чайник кипятку и разрешение спать в любом углу заросшего травой двора.

Автобус, важно урча, минует километровый столб с цифрой «1». Где-то в Пржевальске стоит такой же столбик с цифрой «390». Дорога сразу за городом идет сплошными садами. Потом поля, большие села с белыми хатами. Кое-где колышется, а чаще уже связана в снопы золотисто-рыжая пшеница. На склонах гор она видна зелеными несозревшими квадратами. Читаю вводную лекцию про горную зональность. Боря все понял: «А по ту сторону хребта наоборот будет — сверху желтая, а внизу еще зеленая?»

Широкое устье Боамского ущелья. Оно, прорезая два хребта, образует проход с севера в Иссык-Кульскую котловину. У въезда в ущелье водружена здоровенная, склеенная из кусков камня пирамида с гипсовыми козлами наверху. У основания — родничок. Насколько уместен и приятен последний, настолько безвкусна и нелепа пышная надстройка. (Сейчас гипсовых придорожных зверей зачем-то ставят всюду. Проезжая как-то по подмосковному шоссе, я чуть не рухнул с велосипеда, увидев толстого самодовольного льва.)

Река Чу, быстрая и мутная, хрипит внизу. Шоссе вьется серпантином по узким карнизам. Потом ущелье идет на снижение, расширяется. Склоны у него уже не скальные, а из узорной выветренной глины. Путь поворачивает к берегу Иссык-Куля.

Сначала озеро видно застиранной полоской, почти не отделенной от неба, и вдруг на повороте расплескивается во всю ширь — насквозь просвеченное солнцем у берегов и густо-синее от огромной глубины в середине. Южный берег местами еле виден — четко выделяются лишь белые пилы гор.

Костя скис от «коктейля», смешанного из высоты, бензина и зеленых яблок. Борис и Нина спят, на ухабах постукиваясь головами. Таня вертится, взахивает от восторга. Расталкивая фарами густую темноту, вкатились в Пржевальск. Почему-то гостиничные власти уверены, что предоставляют путникам ночлег из милости. Сначала положено отказать, а потом, после уговоров, грубой лести, унылых вздохов просителя, сжалиться и найти «последнее» место.

Вечер следующего дня. Выносливый дождь не перестает уже часов восемь. Мы на летней ферме среди горных лугов, километров семь не доходя перевала Санташ. А дожили до этого так. С подъемом и сборами опоздали. Таня красила реснички, Нине понадобилось что-то погладить, Боря проспал. Все уверены, что нарушение сроков по таким важным причинам в порядке вещей и будет практиковаться весь поход.

На упаковку груза после зашивания незамеченных дыр, поисков Бориного ботинка и ушедшего на почту Кости осталось сорок минут. Этого при наличии двух женщин с собственными мнениями и бесподобно неторопливого Бори крайне мало. Выступили к автобусу, на бегу роняя, подхватывая и рассовывая по карманам остатки аптечки, бульонных кубиков, носки.

Дорога идет на восток вдоль понижающегося конца Кунгейского хребта. На стыке его с отрогами хребтов бассейна Каркары образуется проходная долина с пологим перевалом Санташ. В начале долины вытянулся Салталогой, конечный пункт — длинное село в одну улицу, реденько застроенную глиняными домами. Выждав, когда автобус уйдет назад, а мы из села, начался дождь. Идем вверх по долине. Между отрогами виляет навстречу нам слабенькая речка. По ее берегу идет до неузнаваемости разбитая автодорога. Ох, тяжел рюкзак в первый день, когда еще ничего не съедено! На пятом километре размокшей дороги нас догоняют три грузовика. Два щерятся грузом косилок, грабель, вил, в третьем — бригада косцов, а теперь и мы.

Дорога, как плохой сон. Машины ползают с одного края ее на другой — между стеной склона и обрывом в реку. Дождь то как из ведра, то как из нашей полуведерной кастрюли. На подъемах надо вылезать и толкать машину. Взвыл мотор, и под хриплое «взяли!» все кидаются к колесам, из-под которых летят сочные комья грязи. Еще, еще раз! Три тяжких секунды грузовик колеблется у нас в руках, вдруг вырывается, со стоном одолевает критическое место и, мотаясь из стороны в сторону, ползет на подъем. Еще секундное колебание, и машина, вовремя подпертая десятком плеч, одолевает склон. Жадно дыша, комментируем: «На попутные машины нам везет, но неясно — кто кого везет!»

Так, мотаясь от стены к обрыву и от отчаяния к надежде, колонна наша выбралась все же в расширение долины и подъехала к скотным дворам и хижинам летней фермы.

И, словно дождавшись этого, мгновенно рухнула на долину темнота. Из нее доносится тягучее мычание коров, дребезжащие голоса овец, резкие вскрики пастухов. Стада на ночь подгоняют к летовкам. Таня мгновенно заарендовала каморку, где можно обсушиться, сварить кашу, переночевать. Завтра, если позволит погода, нас на машинах перекинут через Санташ.

Утро солнечное. Лишь далеко на западе небо запятнано синяками туч, уходящих набираться сил к вершинам. После штурма нескольких круч и топей взят перевал Санташ. На нем две груды камней, большая и маленькая. По преданию, это учетные карточки какого-то войска — до и после похода. Съехали в широкую долину с мягкими травяными склонами. По ней журчит речушка, которой некуда впасть, кроме как в Каркару. Мои спутники пристают к косцам с расспросами. По-моему, зря. Когда картина в общем ясна, рассказы местных знатоков нередко сеют путаницу. Ну вот ребята подходят растерянные: «Знаешь, до Каркары, говорят, сорок километров и дорогу как-то сложно рассказывают!» Пошли вниз по долине и через пять-шесть километров уперлись в Каркару. Многие люди не могут себя поставить на наше место. Отвечая, где Каркара, встречный почти всегда имеет в виду какое-то наиболее приятное ему место на Каркаре. Один радостно сказал, что это «у-у-у далеко, в Казахстане».

Мы стоим на берегу, глядя на кипящую воду и пытаясь в ее бурунах найти ответы на всякие вопросы. «Будут ли каньоны? Часто ли тропа прыгает с берега на берег через трудные броды?» — думаю я. «Неужели теперь придется всегда тащить рюкзак на себе?» — томится Таня. «А может быть, это и не Каркара, а другое что-то», — сомневается Нина. Косте не до вопросов. Он плохо уложил рюкзак и теперь старается вытолкнуть жесткие банки из-под спины. А Борик думает вслух: «Наверное, у этой… Каряки (восточные названия для него гибельны) быстрое течение, а?»

— А ты, Боря, сам не видишь?

— Вижу. А горы впереди выше будут?

— Пошли, Борик, посмотрим!

— Пошли!

Ущелья вроде Каркары хороши тем, что, проходя их, последовательно встречаешь все основные ландшафты Тянь-Шаня. Только человек случайный, не любящий гор, мог придумать такую нелепость, будто Тянь-Шань скучен и однообразен. Попробую вот так: на ходу, щурясь от солнца и спотыкаясь о камни, рассказать о Тянь-Шане, каким я его видел.

Первый, предгорный ландшафт — пустынное плато из каменных обломков, песка, слежавшейся глины. Этим введением в горы заняты и все берега Иссык-Куля. У западной части озера сухая степь забирается далеко в отроги гор. Растут тут рыжая колючка и прижатые к земле растения с красными наростами, похожими на сытых клопов. Эти места унылы, но играют в пути свою роль. Они как бы оттачивают чувства, очищают их перед тем, как впустить в горы.

Оросив каплями пота знойные предгорья, вы входите в широкое устье ущелья, и через две сотни метров подъема от пустыни — ни следа. По берегу реки и склонам зеленой стеной встает высокотравье. Оно захлестывает вас с головой. Гигантский щавель, рослые зонтичные цветы, какие-то невероятные лопухи, клевера, тюльпаны. Из всего этого от прикосновения брызжет сок. В голове дурнеет от тяжелых медовых запахов, шляпу и рюкзак засыпает слоем спелой пыльцы. С высотой трава становится ниже. К ней примешивается все больше кустов, которые, наоборот, не боятся высокогорья. Тут барбарис, черная и красная смородина, малина, боярышник. Все это опутано и перепутано самой разнообразной колючкой: мельчайшей и гигантской, копьевидной и типа рыболовных крючков, в виде змеиных зубов и десертных вилок. А внизу под этими заграждениями вспыхивает на солнце обильная земляника. Оставив на колючках клочья кожи и одежды, кидается турист на ягодное изобилие, набивает желудок, котелок, а при излишнем самозабвении да крутом склоне — еще и синяки.