Роберт Шекли – На суше и на море - 1963 (страница 27)

Снова подъемы и спуски, раскаленное солнце, тяжелое дыхание семи человек и лошади. Женский отряд как ни в чем не бывало снова удрал вперед. Проводник предупреждает: «Сейчас плохое место будет. Кричать не надо, бегать не надо». Что еще такое? Алексей высылается догнать и удержать смелых путешественниц. Жду Борю. Когда он, вступив в поле моего зрения, садится, я не ленюсь подбежать к нему и произношу монолог с упоминанием ближайших родственников. В ответ из глубин Бориной души звучит: «А обедать скоро будем?»

Тропа подошла к огромной крутой осыпи, занявшей весь склон сверху донизу. Это и есть «плохое место». Здоровые рыжие глыбы привстали на цыпочки и готовы прыгнуть. Между ними теснятся камни поменьше. Проводник идет впереди, показывая шаткую тропу. За ним я веду лошадь, страхуемую сзади Алексеем. За осыпью тропа сходит близко к реке. Здесь остановились обедать. Пока закипает варево, скорее купаться! Река несется, обгладывая большие камни и перекатывая те, что поменьше. Блаженно вздрагивая, вступаем в пронзительно холодную воду. Боря счастливо рычит в заливчике у берега, Костя, ухватясь за свисающую ветку, болтается на бурунах с выпученными от холода глазами. Из-за мыса слышны женские взвизги. Алеша обдумывает, как подступиться к воде — кидает камни, смотрит, как они тонут — неутешительно… Выбираю надежную глыбу. Крепко схватившись за нее, набираю воздуху и ложусь. Несущаяся вода массирует усталые мускулы. Высунуть голову, еще раз под воду, и хватит! Алеше понравилось. Он тоже ложится, через полминуты ошалело вскакивает и недоуменно глядит: почему мы корчимся от хохота? Водой с него содрало трусы, которые, к счастью, зацепились за ступню. После купания аппетит совершенно адский. А женщины затеяли стирку и противно визжат при всяком приближении для переговоров.

Наконец все расселись вокруг еды, и через четверть часа кастрюли кашеобразного супа и несколько меньшей кастрюли чая не стало. Следующий час блаженно дремлем в тени нависшего утеса. Внушая себе, что у командира должна быть железная воля, переворачиваю на живот развинтившееся во всех суставах тело и встаю на четвереньки:

— Подъем!

— Как, уже? Ну, еще полчасика… ну, пятнадцать минут!

А может, и правда… Нет, не поддаваться! И снова хриплым, злым голосом: «Подъем!»

…За одним из поворотов открылось раздвоение ущелья. Основная ветвь Каркары идет с юго-востока, а с юго-запада к ней спускается более короткое и крутое ущелье реки Джаланач. С другого склона сбегает небольшой приток Торпу. Это место называется Уч-Су — три реки.

Лагерь поставили на склоне над слиянием рек, где растут последние елки и густые заросли арчи с уютными полянками. Проводник уехал. Особенно облегченно вздохнул Боря. У Бори при его враждебном отношении ко всякому движению на подъем делается багровое лицо, заплетающаяся походка и злобный взгляд. Проводник чутко уловил в этом сходство со стандартными кинообразами шпионов. С трудом и не до конца удалось убедить осторожного горца, что наш Боря делает полезную и важную работу.

С утра долго возились. Сойдя к реке умыться или набрать воды, каждый считал долгом полчасика позагорать. После аристократически позднего завтрака Таня и Костя остались в лагере, а остальные, перейдя Каркару, отправились исследовать ущелье Джаланач.

Идем зигзагом к одной из вершин северного склона. Благородные навыки восхождения даются после большого стажа ошибок, обид, неудач. У каждой горы свое лицо — сложное, неповторимое, красивое. Найти ту извилистую линию, что ведет к вершине, — это наука. А взойти по этой линии, не сбившись, не теряя высоты, не задыхаясь в спешке и не медля, — искусство. Медленный, размеренный шаг, полное напряжение и максимальная экономия сил, точность и скупость движений. Мгновенное и надежное соприкосновение ноги с каждым из этих хитрых, шатких камней. Чем круче, тем короче шаг. Не тянуться ногой вверх, чтобы потом кряхтя подтаскивать к ней тело. Это нарушает равновесие, разбивает движение на судорожные рывки. Короче шаг, еще короче. На гору надо надвигаться как неизбежность, как неодолимое бедствие — тогда она покорится.

Вот и вершина. К ней стягиваются узлом гребни нескольких ледниковых цирков. Здесь хорошо видно, как из тупых возвышений природа вытачивает те острые пилы, что венчают высокие части гор. Вот в удобной впадине скопился снег, уплотнился и пополз вниз, выгрызая под собой каменную чашу. А навстречу ему, с другой стороны склона, прогрызается соседний ледник. Год за годом, век за веком падают каменные капли со склонов, собираясь в морены, а гребень на стыке цирков становится все тоньше, все злее вонзает в небо изогнутые клыки, чувствуя, что тысячелетия его сочтены: встретясь, ледники неторопливо сжуют его и перекинутся через хребет пологой перевальной седловиной.

Пока подошел отставший Боря, пока фотографировали, грызли сухари с шоколадом, погода с горной непосредственностью изменилась. Гребень вдруг без всяких предупреждений закрыло облаками, рявкнул гром, посыпал увесистый град. По ту сторону реки сияет солнце, а ты тут лежишь, вдавившись меж глыб, и не знаешь, что прикрывать руками — затылок или ягодицы. Гроза шла четырьмя волнами. Край каждой ласково поглаживал нас дождем и градом. Мы торчали на вершине в дымящемся супе серых туч, закрывших все пути для спуска. Молнии запрыгали над ближними зубцами. Оставив ледорубы на гребне, забились в узкую щель склона. Алеша к месту рассказал про одного альпиниста, который, попав в грозу на гребне, стал выламывать золотой зуб, чтобы не притянуть молнию. Сейчас этот юмор был кстати.

Переждав грозу, начали спуск. Два часа то по камням, то вместе с ними скользили, катились, ковыляли к реке. Борис надоедливо отставал. У некоторых людей туристские традиции взаимной выручки, ответственности за судьбу товарища отражаются в мозгу в виде одной сентенции: «Меня не бросят!» Накрепко уверясь в этом, такой многоопытный психолог становится бедой и ужасом группы. Единственное, что можно сделать— это изредка пугать его. Вот и сейчас, дождавшись Борю, я таинственным шепотом «только ему» рассказываю, что к ночи после дождя реки сильно раздуваются, и с каждой минутой обратная переправа через Каркару становится опаснее. Ух, как он зашагал! Темень, дождь, зубы стучат, в ботинках и в носу хлюпает. В одном месте, подмытом стекающей сверху водой, Алеша вместе с куском склона поехал вниз. Ему вовремя протянули ледоруб.

Река рычит мерно и глухо в сознании своей полноценности. Это не истерический визг крутого тощего потока, в котором воды по щиколотку. Выбираю место пошире и, стараясь, чтобы голос через сведенные холодом губы прозвучал пресловутыми «железными нотками», командую стать шеренгой. Крепко обнявшись за плечи, вламываемся в рычащую воду. Вот когда великолепно проявил себя Борин вес! Остальных троих, худых и мелких, мотало, как котят, но Боря двигался в середине могучей осадной башней, вокруг которой тщетно злилась Каркара. Шаг за шагом, спотыкаясь, выправляясь, хрипя для бодрости: «Спокойно! Хорошо! А ну, еще шаг!» — мы пробились через стремнину и бессильно рухнули в мелкую воду у берега. Впрочем, быстро поняли, что, не утонув, помереть с холоду особенно обидно, и, стуча зубами, хлюпая и невнятно подвывая, полезли по склону к себе в лагерь.

Глоток спирту, горячий компот, который Костя уже три часа держал на углях для нас, растереться полотенцем и в спальный мешок! Короток отдых в горах. И не всякий рискнул бы назвать отдыхом ночь в тесной, качаемой ветром палатке. А утром все весело хохочут над вчерашними мытарствами и готовы вновь карабкаться, идти вперед, улыбаться горам, которые кляли, заканчивая в мокрой тьме вчерашний переход.

Наш дальнейший путь — к слиянию Кокжара и Турука, истоков Каркары. Выступили поверху над обрывом, скоро тропа потерялась. Надо сходить к реке. Попробуй убедить народ, что спускаться следует, страхуясь палкой сзади, а если подошвы поедут, затормозить и плавно усесться на «пятую точку». Таня скачет с уступа на уступ, балансируя воздетыми вверх руками. Костя выбирает осыпи и едет на них в треске догоняющих камней. Борис надел на руки носки и спускается задом наперед от одного колючего куста к другому. Нина и Алеша, свешиваясь над откосом головами, упираются ледорубами в склон и затем сходят сами. Беда с этими яркими индивидуальностями!

Немного прошли по реке, и тропа уперлась в обрыв. Основным занятием в этот день были переправы через Каркару, которая все время кокетливо прижималась то к одному, то к другому склону. Первая ночь на Кокжаре ознаменовалась мокрой вьюгой. Палатку завалило снегом. После роскошных арчовых постелей было тесно и жестко. Боря во сне очень трогательно тоненько скулит, жалея себя.

Третий день идем по Кокжару. Делаем вылазки в боковые ущелья, на гребень, откуда любуемся сыртами и окрестными вершинами. Сегодня вышли рано, ибо я повалил палатку с медленно пробуждающейся группой, а от ужина осталось какао.

Тропа идет по низкому балкону над рекой. Ущелье широкое, склоны травяные. Вид бесконечных пологих холмов довольно уныл. Трудно поверить, что мы сейчас гораздо выше скалистого «показательно-горного» среднего течения Каркары. Теперь понятно, почему эти места считаются жемчужиной киргизских пастбищ. Здесь в изобилии, не утесняемая бесполезными скалами и кустами, растет вот эта мелкая, суховатая, но, как говорит старый чабан Омурзак, «сильная» травка. «Если баран на такой травке пасется, мясо очень сытное будет — больше три килограмма сразу не можешь кушать». (По-здешнему это очень мало.) Эта «сильная» травка, кормящая миллионы голов скота, а не живописные красоты и есть главное богатство Тянь-Шаня.