Роберт Шекли – На суше и на море - 1963 (страница 20)
Разные мысли приходят в голову, когда сидишь у костра и смотришь на огонь.
Авдееву последнее время что-то нездоровится — то и дело «схватывает» сердце. Он не жалуется, но весь насторожен, словно бы в предчувствии каких-то важных перемен.
— Может, примете порошки да ляжете, Евстигней Матвеевич? — спросил Буслаев.
— Нет, вроде полегчало, посижу. Ночи-то становятся велики, успею еще належаться, — отвечал Авдеев. — Помнишь, Александр Николаевич, как первый раз с тобой ходили: на что ни взглянешь, все тебе в диковинку было. Сейчас уже не то…
— Не то, Евстигней Матвеевич, — улыбнулся Буслаев. — Бороду отрастил, ума прибавил.
— Да, бежит времечко. Двадцать лет мелькнули, будто их и не бывало. Небось тогда, как шли по Уде, не усидел бы у костра, когда рядом медведь «кладовку» припас…
— Тогда да. А сейчас на что он нам — медведь?
— А что, Евстигней Матвеевич, — вмешался в разговор Молчанов. — Медведь еще вернется к этой рыбе?
— Непременно! Ночку не поспать, обязательно можно укараулить косолапого. Правда, ночи сейчас темные. Охота особой сноровки требует. А главное — пока не разобрал, где у зверя перед, где зад, лучше не стреляй…
— Ну, это попятно, — ответил Молчанов.
Сегодня во время осмотра нерестилища Авдеев показал на кучу кеты, которую кто-то сложил под старой елью и прикрыл ветками и мхом.
— Гляди, медведь рыбу квасит. Видал, какую тропу утолок?
У Молчанова еще тогда мелькнула мысль попытать счастья, но он промолчал. Заикнись, и найдется много желающих, опять получится коллективная охота, как в прошлый раз на Чукчагирском озере. Даже вспомнить будет нечем. Нет, все надо сделать по-иному, так, чтобы никто ничего не знал.
Ночь. Дотлевают в костре угли. Сырой туман стелется над рекой. В лесу становится темно, морозно, неуютно.
— Ну, кто сегодня куда? — спросил Буслаев утром.
— Я думаю поработать на нерестилище, там же, где и вчера, — сказал Молчанов. — Надо сделать глазомерную съемку.
— Что ж, не возражаю. А мы с Ермоловым сходим повыше по реке.
Перед самым отплытием Молчанов подошел к Буслаеву:
— Александр Николаевич! Я сегодня буду работать один, а место, сами знаете, безлюдное, можно на зверя наткнуться…
— Ну? — Буслаев не понимал, чего от него хотят.
— Я прошу вас одолжить мне карабин.
— А как же мы?
— С вами будет Ермолов. У него есть оружие.
Буслаев любил свой карабин, заботился о нем, на охоте вверял ему свою жизнь. Отдавать его в чужие руки не хотелось. Он помедлил, но делать нечего, протянул карабин Молчанову.
— Береги, Юрий Михайлович! — Как откажешь, если человек не понимает чувства охотника, просит то, что не положено. — Я его только вчера чистил, так уж попрошу без нужды, по птахам, не палить.
— Ни в коем случае, Александр Николаевич! — заверил Молчанов. — Только на случай самообороны!
Радостно вскочив в лодку, он оттолкнулся шестом от берега и крикнул:
— Вернусь поздно. Прошу не беспокоиться! Счастливо!
Нерестилище, к которому держал путь Молчанов, находилось километрах в четырех от лагеря, на одной из немиленских проток. Река делала в этом месте большую петлю, и главное русло, по которому собирались подниматься Буслаев с Ермоловым, оставалось далеко в стороне.
Течение в протоке было тихое, и Молчанов легко управился на лодке. Не прошло и часу, как он был в нужном ему месте. Он пристал к берегу, затащил лодку в кусты, чтобы она осталась незаметной с воды, и приступил к глазомерной съемке. Буссоль, шагомер, листок миллиметровки. В запасе оставалось еще светлое время, когда он закончил привычную работу.
Захотелось есть, но Молчанов не стал разводить огонь. Перекусил всухомятку, запив чистой ключевой водой. Он боялся, что дым отпугнет зверя.
Смеркалось, когда Молчанов пошел к медвежьей «кладовой». Не доходя до нее метров пятьдесят, он засел на звериной тропе. Место было хорошее, откуда бы мишка ни появился, будет виден сразу. Безмолвие протоки изредка нарушалось громкими всплесками рыбы да карканьем воронов, ссорившихся между собой. Медленно текли минуты.
Пришла мысль проверить оружие. Молчанов открыл магазинную коробку, пересчитал патроны. Все с тяжелой пулей, с окрашенным в желтое острием. В ожидании зверя он несколько раз поднимал карабин к плечу, прицеливался то в темный вы-воротень на поляне, то в светлый ствол березы.
Заветная его мечта — поохотиться на медведя, собственноручно убить и подарить красивую темно-коричневую шкуру жене. В душе Молчанов молил судьбу, чтобы она послала ему крупного зверя, такого, чтобы можно было похвалиться перед друзьями трофеем.
Однако, по мере того как солнце опускалось за лес и сумерки все больше сгущались, размывая окружающие деревья, кусты, выворотни одной темной краской, мысли все чаще сбивались на другой лад, и холод, заставлявший зябко передергивать плечами, гасил охотничий пыл! Все чаще на память приходили рассказы о том, как искусно медведи умеют скрадывать добычу. Подберется неслышно — и хап!
Молчанову повсюду начинали чудиться неясные шорохи, темный силуэт крадущегося зверя. Ощущение, будто к затылку тянется когтистая лапа, было настолько сильным, что заставляло то и дело оборачиваться.
Буслаев не торопился попасть засветло в лагерь. Ему, как охотоведу, всегда было интересно понаблюдать за поведением зверей, сумеречных птиц. А это лучше всего делать утром, на зорьке, или вечером, на той грани, где кончается день и начинается ночь, когда животные покидают укромные места и выходят на кормежку.
Тут лучше всего затаиться где-нибудь с лодкой под нависшими с берега ветками и сидеть не шевелясь. В такие тихие вечерние часы отчетливо слышны малейшие шорохи, всплески, предостерегающий всхлип устроившейся на ночлег дневной птахи, заметившей ночную хищницу — сову, которая бесшумно, будто кидаемая на невидимых волнах, проносится близ застывших темными громадами деревьев.
Любил Буслаев такие часы, когда лес начинал жить одними звуками, а слух обретал особую остроту, словно бы принимая на себя защитные функции всех остальных чувств: зрения, обоняния, осязания. Тогда лес представал как бы обнаженным, и все не видимое днем, затаившееся, оживало, приобретало свой голос, свое звуковое «лицо».
Это душевное состояние Буслаева не разделял Ермолов. Когда они остановились перед кривуном, чтобы послушать, Ермолов не вытерпел:
— Александр Николаевич, пока вы будете огибать кривун, разрешите мне прямиком на табор? Тут берегом тропа.
Он закинул за плечо карабин, взмахнул на прощание рукой и беззвучной походкой опытного таежника направился к нерестовой протоке. Его не занимали ни медвежьи следы, ни сами звери, и даже если бы он столкнулся с медведем, не стал бы в него стрелять. Сильнее охотничьей страсти его терзала ревность: что сейчас делает Галя? А вдруг ее нет с Авдеевым на таборе, и Молчанов, вместо того чтобы работать, как обещал, в одиночку, давно сманил ее в лес? Правда, последнее время она вроде к нему охладела. Но чем черт не шутит!
Занятый этими невеселыми мыслями, Роман прибавил шагу.
На зрение положиться нельзя: каждая коряга кажется медведем. Вспоминая наставления Авдеева, Молчанов весь превратился в слух.
«Разве в такой тьме разберешь, где у зверя перед, а где вад, — размышлял он. — Видно, придется наведаться сюда на рассвете».
Он встал с замшелой колодины и уже собирался уходить, как вдруг в ельнике хрустнула ветка. Молчанов замер, прислушался. Сомнений не было: тропой прямо на него шел грузный зверь.
«Ну, держись!» — мысленно обратился Молчанов к себе и стал поднимать карабин к плечу.
Черная туша, мелькнув между светлыми стволами берез, выкатилась на редколесье.
«На задних лапах идет», — отметил Молчанов, выцеливая грудь зверя. Сухой треск выстрела вспугнул тишину. Молчанов успел заметить, как черный зверь сунулся к земле, глухо застонал.
«Надо добивать!» — лихорадочно передергивая затвор, подумал Молчанов и вскинул было карабин, когда раздался самый настоящий человеческий крик:
— Кто стрелял?!
Волосы у Молчанова шевельнулись так, что кожу свело, будто голову обдало морозом. «Убил человека!» Бросив на землю карабин, он кинулся к своей жертве, спотыкаясь о кусты, падая, страшась, что сейчас человек, в которого он послал пулю, скончается, и тогда все…
— Роман! Ты? — обомлел он, нащупав на человеке кожаную куртку. — Боже мой, как это получилось? Как ты сюда попал? Что же делать? — бессвязно бормотал он, стараясь приподнять и посадить раненого Ермолова.
Тот, отстраняя его рукою, шептал:
— Не трожь. Перевернуться бы на спину.
Молчанов опустился на колени и, поддерживая его голову рукой, освободил от карабина.
Ермолов приподнялся.
— Помоги, — пробормотал он. — В грудь шлепнула, проклятая. Если легкие не порвала, выдюжу… Засвети спичку. Нет крови на губах?
— Нет, Роман, нет! — с надеждой воскликнул Молчанов, не замечая, что огонек обжигает ему пальцы. — Надо куртку расстегнуть, перевязать.
Он начал вытаскивать рубаху из-под брючного ремня Ермолова, чтобы приподнять ее и обнажить грудь.
— Пори ножом, чего смотреть, — с досадой сказал Роман.
Молчанов распахнул рубашку и увидел выше правого соска черное пятно — входное пулевое отверстие.
Пачкаясь в крови, он неумело, кое-как перевязал Ермолова.
«Только бы остался жив Роман, а уж я никогда больше не возьму в руки оружия, — клялся он. — Кто мог думать, что его понесет на тропу? Только бы был жив…»