Роберт Шекли – Искатель. 1974. Выпуск №5 (страница 28)
А оправдываться придется. За опасный эксперимент. За «отсутствие техники безопасности» — так пишут в инструкциях? За Димку. За Рафа с Олегом. За себя наконец…
А что за себя оправдываться? Перемудрил, переусердствовал ученый муж. Как там в старом карточном фокусе: наука умеет много гитик. Ох и много же гитик — не углядишь! За ходом опыта не углядел. За ребятами не углядел. А результат?
Есть и результат — никакая милиция не опровергнет. Теория доказана экспериментально, блестяще доказана — от этого результата не уйти!
…Старков дошел наконец до сторожки, где по-прежнему гудел генератор. Только самописцы писали ровную линию — на нуле, и на нуле же застыла стрелка прибора, показывающего напряженность поля. Напряженность — ноль. Старков выключил ток, посмотрел на индикатор экранов: опять седьмой полетел, никак его Олег не наладит.
Он сел на табуретку, подобрал с полу детектив, брошенный Рафом. На пестрой обложке улыбался рослый красавец с пистолетом в руке. Старков вспомнил: красавец этот ни разу не задумался перед выстрелом. Стреляя себе направо и налево, перешагивал через трупы, улыбался чарующе. Ни разу в жизни не выстреливший — наверное, даже из «духовушки»! — Раф почему-то любил это чтиво. И любил с увлечением пересказывать похождения очередного супергероя. Вероятно, психологи назвали бы это комплексом неполноценности: искать в книгах то, чего нет и не будет в самом себе.
Нет и не будет? Психологи тоже люди, а значит, не застрахованы от ошибок. По существу, Раф должен завидовать Олегу или, тем более, Димке — их сегодняшним подвигам. А ведь сам он сделал не меньше: его миссия была потруднее лихой перестрелки, затеянной в лесу. Он сумел убедить Петровича собрать и вооружить людей, заставил его поверить в случившееся, хотя оно было невероятней, чем все слышанные когда-то председателем сказки, да еще и вооружился сам, никогда не стрелявший, не знавший даже, как прицелиться или нажать курок. Он знал только, что готовился к бою, к жестокой военной схватке, о которых лишь читал или слышал на школьных уроках. Знал и не остался в деревне вместе с детьми и женщинами, а пошел в бой с дробовиком против «шмайссеров».
Кстати, два из них остались у Старкова с Олегом вместе с трофейной машиной из прошлого. Все это придется, конечно, сдать. А жаль. Машина им пригодилась бы, да и Олег уж очень лихо ею управляет.
Лихой парень Олег. Отчаянный и бесшабашный. Старкова почему-то всегда коробила эта бесшабашность. И пожалуй, зря коробила. Радоваться надо было, что не перевелись у нас храбрецы, которыми так гордились в годы войны и которые если понадобится, повторят подвиг Матросова и Гастелло. Это в крови у народа — героизм, желание подвига. Так и не думай о том, что твоих студентов в школе этому как следует не учили. Когда Старков подымал взвод или роту в атаку, он не читал солдатам длинных и продуманных лекций. Он кричал охрипшим голосом: «Вперед! За Родину!», и люди не ждали других слов, потому что все другие слова были лишними. А подвиг боится лишних слов, отступает перед ними. Подвиг ведь не рассуждение, а действие. Таков и подвиг Олега. Он не знал, что седьмой экран на пределе, что поле, а вместе с ним и «гости» вот-вот исчезнут. Он принял единственно верное решение — совершил почти невозможное.
О своем подвиге Старков и не думал. А ведь если бы экран не сдал, то через какие-нибудь полчаса вернувшиеся ни с чем из-за Кривой балки гитлеровцы повесили бы его на том же суку, под которым он стоял, уверяя, что партизанского штаба в деревне нет. Сейчас он даже не вспомнил об этом: какой еще подвиг — просто ожила где-то спрятанная в душе «военная косточка», которая давалась людям не в семилетке или десятилетке, а прямо на поле боя. Ведь и тебя, Старков, и председателя никто, в сущности, не учил воевать, а просто взяли вы в руки винтовки и пошли на фронт. И здорово воевали — такие же мальчишки, как Димка, Раф и Олег. Так вот и оказалось, Старков, что нет никакой разницы между тобой и твоими студентами: бой показал, что нет ее. Нет стариков и нет мальчишек — есть мужчины. Проверка боем окончена…
Он встал и вышел из сарая. Дождь кончился, и серая муть облаков расползалась, обнажая блекло-голубое небо. Где-то в лесу знакомо урчал трофейный автомобиль, и Старков медленно пошел ему навстречу.
Эдуард СОРОКИН, Владимир ЦВЕТОВ
В НОЧЬ С ВОСКРЕСЕНЬЯ НА ПОНЕДЕЛЬНИК
Шоссе, прямое и ровное, тянулось к солнцу, склонявшемуся за горизонт. В пологих лучах ниточка асфальта превратилась в поток расплавленной меди. Медными стали и редкие пальмы на обочине, и густой кустарник между пальмами. И лишь небо осталось прежним — синим с белыми, будто приклеенными, неподвижными облаками.
Вечернее знойное безмолвие нарушал только шум мотора. По пустынному в этот час шоссе не спеша двигался старенький «рено». Солнце слепило водителю глаза, и он опустил перед собой темный пластмассовый щиток.
Шоссе вдруг напомнило человеку за рулем застежку-«молнию»: по обочинам его тянулись полосы ребристого асфальта. Он усмехнулся. Бывший президент увидел подобную дорогу где-то в Европе и решил проложить такую же от столицы до парка «Дрим граунд», который должен был стать точной копией американского «Дисней ленда», и до курортного комплекса с отелями, пляжами, площадками для гольфа и игорным залом — он не должен был уступать знаменитому «Казино дю Либан» в Бейруте. Но президент успел соорудить лишь дорогу. Его свергли.
Человек вел машину, свободно откинувшись на спинку сиденья, придерживая одной рукой баранку. Тишина и покой располагали к раздумью, и он вернулся к мыслям, не раз уже приходившим в голову.
Он думал о бывшем президенте. «Хочешь разбогатеть — будь бережливым, хочешь прославиться — будь щедрым. Старая истина, — размышлял человек в машине. — Президент не жалел денег на престижные проекты. Но от осуществления его проектов страна не богатела. Хорошо, мы вовремя спохватились». Водитель сбавил скорость, и автомобиль пошел еще медленней. Еле слышный рокот двигателя не мешал думать. «Дрим граунд»… Курорт… Казино… Но до того, как в «Дрим граунд» вошел бы первый посетитель, а на курорт прибыл первый турист, англичане полностью завладели бы нашей нефтью, японцы — рудой и углем. Правильно говорят: у плохого хозяина есть лодка, да весел нет. Президент хотел красивую лодку, а весла отдал в чужие руки, иностранцам.
Человек смотрел из машины на рекламные щиты, тянувшиеся вдоль дороги: «Бритиш петролеум», «Мицубиси»… «Кто стал дружить с тобой для обретенья благ, не друг надежный твой, а самый страшный враг», — пришли на память стихи из древнеперсидской поэмы. Он любил древнеперсидскую поэзию и хорошо знал Омара Хайяма, Саади, Абу Шукура… Вот и сейчас припомнились строки Абу Шукура. И уже вслух повторил: «Не друг надежный твой, а самый страшный враг…» Он обратил внимание, что ливни иссекли надписи на фанерных щитах, ветер кое-где отодрал на них полоски, и оттого рекламные рисунки выглядели заштрихованными. Видно было, рекламу давно не подновляли. «Некому и незачем, — улыбнулся человек в машине. — Прежде всего — незачем. Промышленность национализирована, и новое правительство теперь само начнет добычу нефти, руды, угля». Он продолжал неторопливо вести машину, и мысли его тоже были неторопливые, спокойные.
Солнечный диск наполовину ушел за горизонт. Сквозь темный щиток человек, сидевший в машине, различил пятнышко на раскаленном полукруге, пылавшем в синеве неба. Пятнышко быстро росло, приближалось, обретало форму, и скоро можно было разобрать, что это «трак», мощный восьмитонный грузовик. «Трак» надвигался слишком стремительно, и человек в «рено» почувствовал безотчетную тревогу. Он прижал машину к ребристому краю шоссе и почти остановился.
Метрах в десяти от «рено» тяжелый «трак» резко свернул влево и пересек осевую линию. Человек в «рено» вдавил в пол педаль тормоза, и в то же мгновение грузовик далеко выдвинутым широким бампером врезался в автомобиль. Яростно взвизгнули шины, туго втираясь в асфальт, заскрежетал рвущийся кузов, беспорядочно зазвенели брызнувшие во все стороны мелкие осколки стекол. Водитель «рено» не успел выключить зажигание — машина взлетела над асфальтом, перевернулась в воздухе, упала, опять перевернулась и встала на колеса. Дверца искореженной кабины отлетела, и человек, только что сидевший за рулем «рено», вывалился на шоссе.
Он упал лицом на асфальт, горячий, как само солнце, раскалявшее его весь день, чуть приподнялся, пробуя поползти, но руки ему не повиновались. Человек еще несколько раз дернулся и затих. Его глаза были открыты и, казалось, смотрели туда, где сверкнул и исчез последний луч солнца.
Затормозивший «трак», прочертив на мягком асфальте две длинные черные полосы, остановился. Шофер подал грузовик назад, к груде исковерканного металла, выпрыгнул из высокой кабины и торопливо обшарил «рено», не обращая внимания на впивавшуюся в ладони стеклянную пыль, устлавшую сиденья и пол. Наконец он обнаружил пухлую коричневую папку — она лежала под сваленными в кучу кожаными подушками сидений. Шофер вытащил папку и со всех ног кинулся к «траку».
Небо погасло. Гул удалявшегося «трака» постепенно стихал, и на дороге вновь наступило безмолвие.