Роберт Шекли – Искатель. 1974. Выпуск №5 (страница 18)

Несколько минут Бэкстер молча осматривался. Потом Адель не выдержала и вздохнула.

— Ах, Стив!

— Знаю, — сказал Стив.

— Это наша новая земля.

Стив кивнул.

— Не очень-то она… смотрится, — запинаясь, сказал он.

— Не смотрится? — переспросила Адель. — Ну и что? Главное — она наша. Наша, Стив! Целый акр! Мы сможем что-нибудь выращивать, Стив!

— Пожалуй, сначала надо бы…

— Знаю, знаю. Конечно, сначала мы приведем ее в порядок, а потом засеем и будем собирать урожай! Мы заживем, Стив! Еще как! Правда?

Стив молча глядел на дорого доставшуюся ему землю. Его дети — Томми и светловолосая малютка Амелия — уже играли в куличики. Представитель Бюро откашлялся и сказал:

— Вы знаете, еще не поздно отказаться.

— Что-что? — переспросил Стив.

— Вы можете отказаться от земли, вернуться в свою городскую квартиру… Я хочу сказать, что некоторые считают, что здесь как-то все запущено, диковато, не совсем то, что бы им хотелось иметь…

— Нет, Стив, не надо! — простонала жена.

— Нет, папочка, нет, — заплакали дети.

— Вернуться? Нет, — ответил Бэкстер, — у меня этого и в мыслях не было. Я думал о том, что никогда не видел столько земли сразу!

— Я вас понимаю, — мягко сказал представитель. — Я здесь уже двадцать лет, и до сих пор это зрелище захватывает меня.

Стив и Адель не могли оторвать глаз от своих владений. Чиновник почесал нос и сказал:

— Вы, наверное, больше не нуждаетесь в моих услугах, друзья. — Он незаметно удалился.

Потом Адель снова вздохнула.

— Ах, Стив! Все это наше! И это выиграл для нас ты, ты один, Стив!

Губы Бэкстера сжались. Но тут же он сказал очень спокойно:

— Нет, милая, одному это не под силу. Мне помогли.

— Кто, Стив? Кто помог тебе?

— Когда-нибудь я все расскажу, — сказал Бэкстер. — А теперь пойдем в дом.

Рука об руку они вошли в свою лачугу. Далеко позади них солнце опускалось во мрак лос-анджелесского смога. Вряд ли у этой истории второй половины двадцать первого века мог быть более счастливый конец.

Вряд ли, в самом деле, у этой истории второй половины двадцать первого века мог быть более счастливый конец… Потому что, если верить Роберту Шекли, одному из ведущих американских фантастов, будущее вообще сулит человеку слишком мало хорошего. Да и сам человек двадцать первого века представлен Шекли слишком жалким и слабым. Лишь отчаяние заставляет героя рассказа принять участие в безумных Бегах, и даже сама его победа оборачивается нелепым фарсом — выигран лишь клочок каменистой земли на почти вертикальном склоне горы, с лачугой, которая простоит лишь до первого проливного дождя. Да, невеселый прогноз, невеселым видится будущее американскому автору.

Но только или — вернее — точно ли о будущем идет речь в рассказе, с которым познакомились читатели «Искателя»? Стоит еще раз вернуться к словам автора: «Семена… были посеяны еще в двадцатом веке, но страшный урожай был собран сто лет спустя». И скорее всего, страшное перенаселение — не более чем фантастическая предпосылка, гипербола, позволяющая Шекли словно бы под гигантским увеличительным стеклом показать своему читателю то, что происходит рядом с ним сегодня. Если в двадцать первом веке контрабанда стала полузаконным бизнесом, облагаемым, как и всякий бизнес, налогом, не случилось ли это потому, что уже сегодня полицейские порой «сотрудничают» с гангстерами, получая свою долю в «деле»?.. А если среди бела дня в огромном городе человека могут убить лишь за то, что он появился на улице, где его никто не знает, не происходит ли это из-за того, что сегодня, в двадцатом веке, в самой цивилизованной стране капиталистического мира неуклонно растет количество преступлений?.. Вот некоторые из «семян», о которых пишет Шекли; и если сегодня не обращать на них внимания, завтра они могут стать той самой безрадостной картиной, которую представляет собой рассказ «Ловушка для людей».

Рассказ на первый взгляд кажется лишь пессимистичным. Но читатели, хорошо знакомые с творчеством, Роберта Шекли, знают: писателя никогда не оставляет вера в Человека, в то лучшее, чем может гордиться Человек. И еще — читать Шекли надо очень внимательно, он не объясняет читателю все до конца, он приглашает его подумать вместе с собой, самостоятельно сделать тот или иной вывод. И внимательный читатель «Ловушки для людей» поймет, что и в этом рассказе Роберт Шекли верен своим убеждениям. Вот Человек, герой рассказа, преодолевает одно препятствие за другим, проявляя в критические мгновения мужество, присутствие духа, выдержку. Он сам не подозревал, что может выдержать подобные испытания. Вот на помощь ему приходит другой Человек и жертвует жизнью, чтобы помочь Стиву Бэкстеру достичь цели… И пусть победа героя выглядит такой нелепой и незначительной. Не становится ли она под пером писателя символом победы вообще? Победы Человека над тем, что мешает ему жить, Человека, способного пройти через любые препятствия.

Сергей АБРАМОВ

В ЛЕСУ ПРИФРОНТОВОМ

1

Олег устал. Выбрался наконец на узкую просеку, перекрытую черно-белым шлагбаумом поваленной березы. Еще полчаса — и он дома. Остановился, закурил, пряча в ладонях синий огонек зажигалки.

Моросящий с утра дождь вдруг кончился или, вернее, прекратился, прервался — на час, на день?

Олег откинул промокший капюшон штормовки, сел на поваленный ствол, с наслаждением затянулся кисловатым дымом «Памира». В радиусе ста километров не было лучше сигарет, да и зачем лучше? А пижонская Москва с ее «Золотым руном» и «Вечерними», далекая и нереальная Москва — не более, чем красивое воспоминание о чьей-то чужой жизни. О жизни веселого парня по имени Олег, который вот уже четвертый год учит физику в МГУ, любит бокс, и красивую музыку, и красивые фильмы с красивыми актрисами, и не дурак выпить чего-нибудь с красивым названием…

Ах как красива жизнь этого парня, как заманчива, как увлекательна! Позавидуешь просто…

Олег сидел на мокром стволе, курил «Памир», завидовал потихоньку. Дождь опять заморосил, надолго повис в красно-желтом обнаженном лесу: холодный октябрьский дождь в холодном октябрьском лесу. Октябрь — четвертый месяц практики. Еще две недели — и нереальная Москва станет родной и реальной. А призрачным и чужим станет этот лес на Брянщине, сторожка в лесу, до которой полчаса ходу, и старковский генератор времени, так и не сумевший прорвать барьер между днем сегодняшним и вчерашним, непреодолимый барьер, выросший на оси четвертого измерения.

Олег усмехнулся забавному совпадению: четвертый месяц четверо физиков пытаются пройти назад по четвертому измерению. Если бы изменить одну из «четверок», может быть, и удалось бы великому Старкову доказать справедливость своей теории о функциональной обратимости временной координаты. Но великий Старков, отягощенный неудачами и насморком, не верил в фатальность цифры «четыре», сидел в сторожке, в который раз проверяя расчеты. Бессмысленно, все бессмысленно: расчеты верны, теория красива, а временное поле не появляется. Вернее, появляется — на какие-то доли секунды! — и летят экраны-отражатели, расставленные по окружности с радиусом в километр, а центр ее — в той самой сторожке, где сейчас сопит злой Старков, где Димка и Раф продолжают бесконечный (почти четырехмесячный!) шахматный матч, куда Олег доберется через полчаса, не раздеваясь, плюхнется на раскладушку — и сон до утра, тяжелый и крепкий сон очень усталого человека.

Настройку экранов выверяли по очереди примерно два раза в неделю. Два пи эр — длина окружности с радиусом в километр — шесть с лишним километров, да еще километр туда и километр обратно, и по сорок минут на каждый экран: вот вам пять потерянных часов от обеда до ужина. И так четвертый месяц…

Олег выкинул окурок, надвинул капюшон, зашагал по мокрому ковру из желтых опавших листьев, по мокрой черной земле, по лужам, не выбирая дороги. Все равно всюду, как в песне: «вода, вода, кругом вода». И холодные капли — по лицу, и в сапогах подозрительно хлюпает, и если у Старкова насморк, то Олег давно уже должен схватить воспаление легких, тонзиллит, радикулит и еще с десяток болезней, вызываемых чрезмерным количеством падающей с неба и хлюпающей под ногами воды.

Они сами вызвались поехать со Старковым, никто их не заставлял, не уламывал. Однажды после лекции Старков подозвал их и спросил как бы между прочим:

— Куда на практику, ребята?

— Не знаю, — пожал плечами Олег. — Может быть, в Новосибирск, в Институт ядерной физики…

— Стоит ли?.. — Старков поморщился. — Проторенная дорожка.

— А где непроторенная?

— Хотя бы у меня…

Это не было самодовольным хвастовством: Старков имел право так говорить. Что ж, он поздно начал: помешала война. В сорок втором восемнадцатилетним мальчишкой ушел в партизанский отряд, а в сорок пятом, уже капитаном действующей армии вернувшись из Берлина, поступил на физфак в МГУ. Вот так и шел в науке — с опозданием на четыре военных года (опять «четыре», ну никуда не уйти от этой цифры!), аспирантура, кандидатская, потом лет десять молчания — и блестящая докторская диссертация, в которой он приоткрыл тайну пресловутой временной координаты. Двумя годами позже он уже теоретически обосновал ее, прославив свое имя в скупом на восторги мире физиков. И снова молчание: Старков разрабатывал эксперимент, которым хотел подтвердить теорию, казавшуюся фантастикой.