Роберт Рождественский – Мы долгое эхо друг друга (страница 13)

если вечность

                   пытаемся бросить к ногам.

Есть предел

у цветка,

            у зари

                    и у сердца в груди.

Мир людей.

И над каждым библейское:

                                      «Не укради!..»

Мир

      дрожит,

будто он искупался

                           в январской воде…

Надо

жить!

У последней черты.

                           На последней черте.

Думать всласть.

Колесить, как товарный вагон.

И не красть.

Разве что —

       у богов.

Огонь.

Я верующим был.

Почти с рожденья

я верил с удивленным наслажденьем

в счастливый свет

                          домов многооконных…

Весь город был в портретах,

                                       как в иконах.

И крестные ходы —

                             порайонно —

несли

свои хоругви и знамена…

А я писал, от радости шалея,

о том, как мудро смотрят с Мавзолея

на нас вожди «особого закала».

(Я мало знал.

И это помогало.)

Я усомниться в вере

                            не пытался.

Стихи прошли.

А стыд за них

                   остался.

Надо верить в обычное.

Надо рассчитывать

                          здраво.

У поэтов

с убийцами,

в сущности, равная слава.

Кто в веках уцелел?

Разберись в наслоенье мотивов…

Мы не помним царей.

Помним:

            были Дантес и Мартынов.

Бесшабашные,

                    нервные,

святые «блюстители долга».

Ну подумаешь,

                     невидаль:

однажды вспылили —

и только!

За могильной оградою

все обвиненья напрасны…

Пахнут