Роберт Оболенский – Atom Dust: Часы судного дня (страница 1)
Atom Dust: Часы судного дня
Глава 1. В шаге от рая
Часто я спрашиваю себя: Что есть фантазия, как не скрытая под плотной завесой неизвестности реальность? Та, что открывает себя лишь в тот момент, когда мы сталкиваемся с ней лицом к лицу.
Глубоко вздохнув, Алан Грейсон попытался отстраниться от качки в вагоне, от запаха чужих тел, от всего того, что мешало сосредоточиться на бегущем перед глазами видеоряде. Три повтора дыхательных методик — неспешный вдох, степенный выдох. Он потянулся к браслету и легким касанием дисплея перевел линзы в широкоформатный режим.
Перед ним волчком кружила загрузка, легкая рябь, послышался похожий на всплеск звук. Экран вмиг погас, и Алан увидел голубое небо так ясно, словно птица в полёте, как будто он сам и парил в лучах начала дня. А пролетая над парком, услышал из-за горизонта голос. Он не узнал его — это Леонард Коэн.
Но какие его годы!
Птица снижается, лавируя в потоке, уходит к озеру, летит к большому дому. И нет уже зрителя и птицы, сознания сплелись в единый ряд.
Теперь весь он — это тот дом и бархатисто-хриплый голос, что, шепча, вызывает чувства — будоражит и холодом проходит вдоль спины:
Рассказчик замолкает на мгновенье, а камера спускается с небес и замирает у входной двери.
Резкая смена кадра переносит Грейсона на кухню, где крупный грузный мужчина за сорок смотрит пустым взглядом в тарелку с остатками размазанного по ней желтка. Он собран и недвижим, и лишь скула предательски трясётся, а рука сжимает пустой стакан. Вдруг что-то в нём меняется, морщины со лба сходят, а на губах играет полуулыбка.
«Ты долго шел к этому, Фрэнк. Очень долго, — растягивая последние слова, повторяет он себе несчётный раз за день, скрещивает приборы на тарелке, сцепляет пальцы на груди и откидывается на спинку стула, что, словно по команде, жалобно скрипит. — Еще немного, и ты дожмешь этого сучонка из министерства, — сжав зубы, он цедит каждый слог в уме. — Контракт будет твой, Фрэнки, ведь ты им сердце этими руками вырвешь, но свое возьмешь, а там…»
Он мечтательно закатывает глаза, жадно облизывает губы, представляя себе лодку из каталога «Фишинг Дайджест», ровную гладь озера Тахо и тот внушительных размеров дом, что приметил еще пару лет назад. Прикрыв глаза, он чуть ли не мурчит от предвкушения и так счастлив, что и не слышит гомона со второго этажа их дома в пригороде Сакраменто.
Но вот в дело вступают барабаны; истошный, срывающийся на крик голос жены возвращает его из мира грёз и нещадно бьёт о реальность, как ту жирную рыбу, которую он в мыслях только что удил.
И теперь в голове у Фрэнка лишь одно: «Ну, твою мать, что опять стряслось?»
— Филипп, немедленно открой дверь! — В ответ детский крик. — Не вынуждай меня открывать ее силой, иначе…
Цепляясь за поручень, как за спасательный круг, Фрэнк медленно поднимается по лестнице. Внутри него всё клокочет, всплывают воспоминания из прошлого: жена ведет себя так же, как когда-то его мать.
— Сегодня, ну почему именно сегодня, твою мать?.. — бормочет он.
Преодолевая последнюю ступень, он видит барабанящую в дверь детской жену, ловит себя на мысли, что с годами она изменилась, и вновь задаётся вопросом: «Ну почему с возрастом черлидерши манерами и телом всё более походят на футболистов — чёртовых парней из защиты?»
Он смотрит на нее и вновь шепчет:
— Что с тобой стало? Добавь кепку да усы, и ты будешь вылитый Энди Рид [1].
— Последний раз повторяю, Филипп! Сделай музыку тише, открывай дверь и натягивай на себя эту чёртову форму, а то две недели без сетевых сервисов тебе обеспечены, — кричит она и, словно в подтверждение угрозам, топает ногой.
От этой картины у Фрэнка по спине пробегает холодок, он вызывает проекцию календаря на умном браслете и, делая вид, что печатает заметку, подходит к ней с невозмутимым видом.
— Какие-то проблемы, дорогая?
Фрэнк — монолит. Невозмутим, как сфинкс из долины Нила.
— А сам не видишь? — она безуспешно дергает ручку двери несколько раз кряду, убирает выбившуюся прядь со лба, глядя на мужа исподлобья, добавляет: — Не хочет надевать школьную форму, это всё ты его разбаловал.
— Ага, — спокойно соглашается Фрэнк.
А внутри него клокочет, как в жерле вулкана: «Как же ты затрахала меня, тупая ты сука! Сплошные истерики, жалобы, когда-нибудь я сброшу тебя вместе с твоим сраным “Кадиллаком Куп Девиль” прямо в самый глубокий каньон, да хоть в тот же Великий! И, поверь, это будет великий день!»
— Фрэнк! Фрэнк?! — щелкает она пальцами у его носа. — Ты всё еще тут? А то мне показалось, ты куда-то улетел!
— Значит, форму надевать не хочет, ладно, — вздыхает отец семейства и вальяжно стучит в сыновью дверь.
— Эй, чемпион, это твой большой папочка, — ухмыляется Фрэнк и смотрит на жену, что топчет пол, как бык копытом землю, и упирает загорелые руки в бока.
«Да, если так и дальше пойдет, то после рождения второго она тебя во сне прирежет», — мысленно комментирует он стойку жены, предусмотрительно убирает маску вальяжности подальше. В лице становится серьезным, касанием сбрасывает проекцию календаря с браслета прочь и твердой рукой стучит в дверь.
— Что у вас тут стряслось, чемпион? Рассказывай!
— Мама обещала, что я могу надеть джинсы в школу.
— Ну, так в чём проблема?
— Теперь она заставляет
— Ага, — качает головой Фрэнк и говорит: — Минуту, чемпион, сейчас разберемся.
Он поворачивается к жене с вопросом:
— Барби, куколка, это правда?
— Фрэнк, — говорит она и зигзагом проводит пальцами у губ.
— Что? — с недоумением спрашивает он и видит, как она жестом просит его отойти от двери.
Они отходят, он наклоняется, она шепчет:
— Я забыла.
— О чём? — шепчет в ответ Фрэнк.
— О дне этом чёртовом.
— Каком, на хер, дне?
— Ну, об этом, — косит она глазами в сторону, словно даёт тайный знак.
— Скажи уж прямо.
Вулкан внутри уже дымит: вот-вот начнется извержение.
— Праздник, — подмигивает она и, видя недоумение, добавляет: — День Нового Союза, Фрэнк.
— Вот твою мать!
— Именно, твою, — тычет жена ему пальцем в грудь.
Фрэнк морщится от укола ногтем, жерло вулкана засыпает, а он вспоминает тот самый злополучный день…
Он сидел в своем кабинете, второй бокал после обеда. В тот день он отхватил сочный строительный подряд, а по всем каналам шло выступление президента Томаса Дилана. Бессменный лидер нации вещал с трибуны, тряс кулаком и говорил:
С бородкой и пепельным помпадуром президент более походил на звезду Нового Голливуда из Атлантик-Сити. То был уже десятый повтор президентской речи за день, и Фрэнку казалось, что знает ее наизусть. Тогда он сплюнул в гортензию возле окна и велел цифровой помощнице переключить канал на что-нибудь поинтересней.
Но тупая манда Найс вновь включила новости, где уже ведущий с четвертого канала распинался о важности этого сраного дня:
«Да, умеют же они подлизать», — сказал в тот день Фрэнк и, переключив на футбол, нацедил себе еще на два пальца. К трём он уже сильно поднабрался, вызвал такси и по дороге к дому заехал в какой-то левацкий бар, где возле туалета за круглым столом сидела кучка безусых студентов. Они в голос рассуждали о том, что преобразование США в КССГ — это конец всему. Что занимающий уже четвертый с лихом срок президент — это нарушение всех устоев, а День Нового Союза — не что иное, как плевок на всех американцев. И что уравнивание статуса двух дат — это предательство, очередной плевок на лики предков и всё то светлое, что завещали нам отцы-основатели.
Фрэнк заказал двойную порцию «Старины Тома», пытался смотреть первую игру футбольной лиги, но невольно краем уха слушал эти тирады юнцов из молодежной организации «Союз единства», качал головой, играл желваками и, сжав бокал, повторял себе только одно: «Сучата мелкие, были бы вы тут году в семьдесят восьмом, когда генерал Мейлорд Кросби, как нож сквозь масло, прошел победным маршем по Западному побережью. Вот тогда бы вы мне рассказали о плевках и позоре».
В гражданскую войну капитан Фрэнк Катл воевал за Запад. Он не был профессиональным военным, закончил только курсы офицеров и сразу отправился на фронт. Оттрубил с семьдесят пятого по семьдесят восьмой, не отрываясь на госпиталя и прочие тылы, всю войну, как от звонка до звонка. Смог пережить победу Востока, уцелел он и в Третьей мировой — всё благодаря одному важному качеству — он всегда умел брать свое. Но сейчас ему было стыдно за все те годы: он сидел в замшелом баре, слушал пустые речи сопляков и чувствовал, что сожми бокал еще чуть сильнее, как тот треснет, а на стойку польется свежая кровь.