Роберт Морра – Прятки (страница 1)
Роберт Морра
Прятки
Вступление
«По сути мерзкий из меня бы
получился
человек
Но я припомню всё Вам Вашими
словами;
Как хладен снег,
Так долог беспокойный век
И месть уже хладна…
Душа черства как будто камень...
Но к тем, люб мною кто, я ровен и
спокоен,
Мурлыча нежно, благодарно в
верности
клянусь…
Коль гладят шёрстку, я судьбой
своей
доволен,
Хоть и не знал, что в этом
странном облике
проснусь.
Пусть я не человек, и даже не хочу
стать им
пытаться,
Но всё же мыслями людскими был на
этот свет
гоним,
Служа пред Богом, я мечтаю в этой
жизни
оказаться,
Но не умею, как ни странно, я
прислуживать
пред ним…»
Сижу на подгнившем столбе, скучаю. Хотя, скажу Вам честно, очень скоро не до скуки будет мне. Впрочем, как и Вам. Нет, не пугайтесь – не конкретно Вам, а вообще людям во всей своей совокупности. И я не пугаю.
Посудите сами, чем может напугать милое пушистое создание? А если учесть, что шёрстка моя имеет ярко рыжий цвет, даже с неким золотистым отливом, то и вообще ни о каком страхе и речи идти не может. И глаза – жёлтые, с тёмным ободком. Так что, хмурься – не хмурься, да хоть оскаливайся и урчи сколько хочешь, но даже ребёнка не испугаешь.
А они-то – я как раз детей этих и имею в виду – чаще всего и лезут, и пристают. Каждый карапуз так и норовит погладить да потрепать. И это действо могло бы, конечно, считаться относительно приятным для самого меня процессом, ибо какой кот не обожает ласку, но – клянусь – не всегда таковым является. Детишки ведь эти – никем не обученные уму-разуму создания. Привыкли мурок всяческих драных тискать, которых на любом чердаке или в любом подвале – хоть отбавляй. А вот серьёзный кот, исполненный конкретно людскими мыслями и задумками, крайне раздражается, когда детёныши эти, в процессе ласки и глажки, то клок шерсти цапанут неуклюже, а то и вовсе за хвост из-за переизбытка чувств схватят.
И на этот случай у меня, естественно, коготки острые имеются. Прежде чем махнуть ими, я, само собой, предупреждаю надоедливую жертву. Но предупреждаю быстро, а действую метко. Так что, мало кто из моих голопузых обидчиков уходил от меня без рёва и ярко красных царапин на своих вездесущих ручках. Пускают слёзы, жалуются мамам и прочим великовозрастным родственникам.
А что я? С меня взятки гладки. Не лез бы – не получил бы.
Впрочем, как только мамашки меня видят, вся их злоба на «мерзкого заразного кота» куда-то резко испаряется. Просто поверить не могут в то, что такая мохнатая милашка может быть способна на какую-либо агрессию. Зря, конечно, не верят, но переубеждать их я даже и не пытаюсь, предпочитая самозабвенно помурлыкать в ответ на их восхищения.
Да, я просто уверен в том, что просто-напросто нужно поклоняться моей особе, тогда и вам улыбнётся удача. Но об этом как-нибудь потом.
А сейчас? А сейчас только лишь о том, что я рыжим комочком сижу на подгнившем столбе и размышляю. Размышляю о том, кто же я такой и зачем я здесь. Многие могли бы лишь рассмеяться над этими вопросами и, покрутив пальцем у виска, заявить:
«Глупый, что ли? Неужели ты не замечаешь то, что ты кот, а, значит, ты здесь затем, чтобы ловить мышей».
Но, в том то и дело, что я отлично замечаю то, что я кот. Рыжий и желтоглазый. И мыши…, кошки-мышки – вечная дилемма мироздания. И, ведь самое удивительное заключается в том, что именно те весельчаки, кто смеет как-либо смеяться надо мной, живут после своих подобных заявлений меньше, чем даже вышеописанные мыши.
Я кот. Но я ничего не знаю о себе. Не помню. Не помню ни себя котёнком, ни маму-кошку, ни братьев, ни сестёр. Как будто бы меня выхватили из бульона необязательных существ и вот так вот – резко посадили на этот столб. Я слышал, что многие кошки не помнят своего детства. Может быть, это правда, а, может быть, они просто лукавят. Ведь более высокомерных существ, чем кошки, я ещё не встречал.
Но почему я так говорю – «не встречал»? Будто бы я, выхваченный из бульона необязательных существ и резко посаженный на столб, мог при этом кого-либо ещё и встречать. А в этом заключается ещё одна загадка. Да, я ничего не помню о себе. Зато я почему-то знаю всё и обо всём. И тоже, кстати, не понимаю – откуда и почему.
И знаю я о том, что очень скоро произойдёт то, что не даст скучать ни мне, ни всему миру. вернее – начнёт происходить, но продлиться не один день и не два. А, может быть, и всех моих девяти жизней не хватит. Хотя, о чём это я. Мне нужно, просто необходимо, всё это увидеть. Должно, конечно же, хватить.
Ведь не зря же я – рыжий желтоглазый кот – сижу на этом подгнившем столбе.
Глава 1. (1939 год. Неизвестное село)
С самого утра стояла невозможная жара, но сейчас почему-то, хоть сумерки ещё и не наступили, по коже целым табуном носились мурашки. Какой-то ледяной ветер настойчиво покусывал маленькую девочку в лёгком цветастом платьице, игравшую с деревянной куклой на шершавых дубовых ступеньках крыльца собственного дома. Всем телом прижималась она к огромным отцовским сапогам, грозно возвышавшимся сбоку и, как всегда, облепленным какими-то таинственными лепёшками болотной грязи, Тут же примостились и папкины же калоши, и его же ботинки неопределённого цвета – хоть и заметно изношенные, но не потерявшие при этом загадочной прелести.
Маленькой девочке почему-то казалось, что это вовсе и никакие не ботинки, а добрые драконы-близнецы, странным образом поселившиеся на ступеньках этого крыльца. А кукла деревянная…, ну, кем же ей ещё быть, как ни прекрасной принцессой. Только вот драконы-близнецы вовсе и не думали её похищать. Она сама улетела на их спинах в далёкие странствия, чтобы своими глазами увидеть страны заморские и океаны буйные. На пару секунд девочка застыла. Потянула палец в рот и задумчиво посмотрела в сторону – туда, где возле крыльца пробилось сквозь кучку щепок и опилок несколько жухлых травинок. Недолго поразмыслив, девочка сорвала одну из них, решив воплотить в ней образ храброго рыцаря. А как иначе? Она почему-то догадывалась, хотя почему – вспомнить не могла, о том, что если где-то есть принцесса и дракон, а в её случае – даже два дракона, то им обязательно примется мешать и докучать какой-нибудь храбрый рыцарь. Девочка помахала травинкой перед ботинками, а кукла-принцесса тут же, взвизгнув, упала в обморок, с грохотом скатившись на нижнюю ступеньку.
«Пх-пх, а-а-ах», — тут же затрепетала травинка перед одним из драконов, который вскоре с жалобным воплем полетел куда-то в сторону сеней.
Но второй-то дракон – братишка поверженного чудища – оказался не таким глупым. Он осторожненько, практически на цыпочках, обошёл коварного рыцаря и неожиданно напал на того со спины.
«Ах! Ох! Ах!», – стенал испуганно воин, пока жёсткий ботинок мял и ломал тонкую сухую травинку. Ну что ж, вскоре с хитрющим рыцарем было покончено. Счастливая принцесса, пусть и со свежей трещиной на ноге, была водружена в отцовский ботинок и тут же отправилась в полёт над необъятной Землёю. В полёт, полный необыкновенных приключений.
И тут девочка нахмурилась и, вытащив куклу из отцовского ботинка, внимательно осмотрела её. Да уж, приключения приключениями, а ножка-то у принцессы не слабо растрескалась. Старое сухое дерево на этот раз не вынесло падения с высоты полёта. Не ровён час – так и вообще, отвалится ножка, и останется принцесска инвалидкой – совсем никому не нужной.
Девочка даже всхлипнула чуть-чуть, и хотела было уже сравнить бедняжку с собой, как вспомнила, что сама-то она ещё как нужна своему единственному родному человеку – серьёзному и громадному папке, который в данный момент должен быть дома, либо где-то рядом. Как бы ни был он молчалив и мрачен, но дочку свою практически никогда не упускал из виду. Даже когда бродил по липким болотам, брал маленькую девочку с собой.
Потому-то, всего лишь к четырём годам своей жизни девочка кое-что уже знала о некоторых тайнах загадочных лесных жителей. Повадки зверей, настроения деревьев, разницу между съедобными и целебными плодами – всему этому обучал её отец. Но иногда и сами аборигены чащоб рисковали заводить с девочкой речи, потешно удивляясь тому, что она, оказывается, их слышит и понимает. Леший, например – маленький, коренастый и кривобокий мужичок, порой рассказывал о только лишь ему ведомых лесных тропах, болотные кикиморы как-то непонятно шутили, и сами же взахлёб смеялись над своими шутками, а призрачный волк попросту преследовал – неотступно, шаг за шагом.
«И сейчас папка где-то рядом, — думала девочка, всматриваясь во тьму коридорчика в сенях, — дома, наверное».
«Ах, нет», — чуть даже не взвизгнула она в голос, когда увидела сваленные в тёмном уголке рваные шлёпанцы отца. Как бы ни был он близок с природой, как ни носил среди местного населения сомнительное клеймо отшельника-дикаря, но по дому всегда предпочитал передвигаться исключительно в своих древних полуразвалившихся шлёпанцах. Но они здесь, как, впрочем, и уличная обувь. Значит, отец гуляет где-то на улице, но – босиком.