Роберт Маккаммон – Левиафан (страница 41)
Как быть дальше? Ноги сами принесут его обратно? Что ж, им придется это сделать, иначе Хадсон будет ползти, но, так или иначе, вернется к своим.
За пределами палатки один из пехотинцев наконец заметил незваного гостя в центре лагеря.
— Стоять! — Он поднял мушкет, и, хотя в нем не было пороха и пули, штык все еще представлял опасность. — Стоять, я сказал!
Хадсон не оглянулся и продолжил идти, с трудом переставляя ноги. Солдат сделал два шага вслед за ним, держа штык наготове, чтобы ударить. Его остановила твердая рука, схватившая его за плечо.
— Пусть идет, — сказал доктор и протер стекла своих очков маленьким белым носовым платком, на котором была вышита первая буква имени его жены. — Я не знаю, кто он, но он вернул моего сына.
Хадсон прошел через лагерь и направился к полю боя. Дым начал подниматься и рассеиваться. Вокруг лежали трупы и бродили люди, разыскивающие своих товарищей — тех, кого еще можно было спасти, и тех, кого никогда не вернуть.
Идя вперед, Хадсон знал, что оставляет что-то очень важное позади. Что это было? Чувство вины за убийства в оранжевой палатке много лет назад? Нет. Скорее он покидал поле боя, которое сам же и создал.
Спасение одной жизни… было ли это так важно в общей картине? Он думал, что да. И хотя его ноги отяжелели, и он осознавал свой возраст и угасающие силы… все было в порядке. Он был там, где должен быть, в нужное время и с нужными людьми. Это доказывало само его существование. Хадсон Грейтхауз поднимет голову и продолжит жить, куда бы жизнь его ни привела. Возможно, в будущем он обнаружит, что путь снова лежит через ужасы войны, но это небольшое искупление позволило ему обрести новое начало.
Однако… Боже, как он устал!
Грязь налипла на его ботинки, отяжелив шаги.
И все же он ощутил свободу, прилив облегчения, как будто сделал первый за очень долгое время глоток свежего воздуха. Это было настолько сильное чувство, что оно почти лишило его рассудка и вскружило ему голову. Хадсон упал на колени в грязь, но никогда не чувствовал себя таким чистым.
Через несколько минут он увидел перед собой пару черных сапог с высоким голенищем и малиновыми шнурками. К нему потянулась рука, чтобы помочь ему подняться.
Он посмотрел в глаза Камилле Эспазиель. Она кивнула, ее зеленые глаза были добрыми и понимающими. Хадсон взял ее за руку, позволив ей принять на себя часть его веса. Поднявшись, он в порыве чувств обнял ее и повис на ней, словно на твердой скале посреди дикой бури. Камилла обняла его в ответ, и они стояли, слившись в единое целое — тело к телу, душа к душе. Прислонившись головой к ее голове, Хадсон вдруг подумал, что у него галлюцинации… потому что там, у подножия холма, среди павших солдат, на них двигались две фигуры. Мэтью Корбетт стоял в стороне и наблюдал за происходящим. На одной из фигур был серый плащ, у нее были длинные волосы цвета песка, и, казалось, у нее не было рук. На другой был коричневый плащ, у нее были длинные волосы до плеч, белая борода и черная повязка на левом глазу.
Пока Хадсон в изумлении наблюдал за происходящим, Сильва Арканджело наклонялся и осенял крестом одно тело за другим, тихо говорил с ними и шел дальше, а Трователло следовал за ним.
Хадсон отстранился от Камиллы.
— Что… что они здесь делают?
— Они приехали на лошадях сразу после того, как ты покинул виллу, — ответила она. — Следовали за нами от Санто-Валлоне. Так мне сказал священник. А еще он сказал, что Трователло попросил этого. Он сообщил, что это важно.
— Важно? Почему?
Камилла полезла в карман куртки и развернула листок бумаги, который передал ей священник.
— Трователло может писать правой ногой. Священник сказал, что, как только они вернулись в свой коттедж, Трователло написал ему это.
Хадсон прочитал протянутый ему листок.
Там было начертано неровным, но вполне разборчивым почерком:
Часть третья. Дочь Копья.
Глава пятнадцатая
— Спросите его, откуда он знает имя Киро, — попросил Мэтью.
— Я спросил, — ответил Арканджело. — Он говорит… точнее, пишет, что, услышав имя Валериани, он вспомнил сон. То есть, кошмар.
— Давайте послушаем. — Хадсон бросил взгляд на Трователло, сидящего в кресле и безучастно глядящего на только что разожженный камин.
Снаружи снова начался дождь, но уже не такой сильный, как прошлой ночью. На этот раз не было ни грома, ни молний, ни звуков пушечных выстрелов.
Хадсон переоделся в чистую рубашку. Окровавленную он бросил в дальний угол комнаты, будто ставя символическую точку в своем болезненном прошлом. Мэтью последовал его примеру. Камилла и Профессор Фэлл стояли рядом, ожидая слов одноглазого священника.
Там, на вершине холма Арканджело произнес несколько слов и осенил крестом изуродованные трупы капитана Андрадо и несчастного солдата. За двух других солдат все сказали их пропавшие вещи и одна угнанная повозка. После смерти Андрадо они, вероятно, отринули идею о поиске якобы заколдованного зеркала и со всех ног поспешили назад тем же путем, которым прибыли сюда, в надежде сбежать от других грядущих сражений. Увидев единственную оставшуюся повозку, Хадсон озвучил Мэтью и Камилле свой вывод:
— Хм, вряд ли солдаты одумаются и вернутся к нам. Особенно учитывая, что их капитан мертв.
Никто не стал с ним спорить. Хадсон лишь надеялся, что, вернувшись в венецианскую гавань, солдаты не уговорят капитана корабля отбыть обратно в Альгеро, солгав, что все остальные погибли. Но с этим, так и или иначе, придется разбираться позже. Хадсон и остальные решили оставить эти проблемы на откуп будущему.
— Вы должны понимать, что я порой «слышу» Трователло без слов. По его
— Вы говорите, он слышал имя Валериани в кошмаре? — спросил Мэтью.
— Он рассказал, что переживал его много раз. И каждый раз сон казался ему все более реальным. Он написал довольно много, я привез не все. Но суть сводилась к тому, что он был в комнате с другими мужчинами, и они произносили это имя. Трователло написал, что он был членом какого-то…
Мэтью проигнорировал вопрос.
— Что это был за кошмар? — поинтересовался он.
— В этом кошмаре человек-волк перерезал горло двум ягнятам изогнутым клинком. Трователло видел это снова и снова, и каждый раз… он просыпался с криком. Но только после того, как та женщина произнесла имя Валериани, он написал
— И это слово — «лупо» — что-то значит для него? — спросил Хадсон.
— Должно быть, да, потому что, когда он надавил на перо в третий раз, оно попросту сломалось.
— После этого он захотел пойти за нами? — продолжал спрашивать Хадсон.
— Да. Я собрал наши седельные сумки, и мы покинули деревню через несколько часов после вашего ухода.
— Значит, это ваш костер я видел. Вы были всего в двух милях от нашего лагеря.
Арканджело нахмурился.
— Костер? В ту ночь у нас не было костра.
— Никакого? Но… — Хадсон замолчал, его глаза сузились. — А вы видели еще кого-нибудь по дороге?
— Ни души.
Хадсон посмотрел на Мэтью и Камиллу.
— Значит, кто-то еще едет за нами. Возможно, за этими двумя тоже.
— Это все еще могут быть просто другие путники, — вновь не согласилась Камилла.
— Нет, что-то здесь не так. — Хадсон пошел к очагу и протянул руки к огню. Он бросил косой взгляд на Трователло, прежде чем снова посмотреть на горящие сосновые поленья. — Кто бы это ни был, он, должно быть, хорошо знает, где мы. Я думаю, нам стоит остаться здесь еще на одну ночь. Укрыться и вести наблюдение. Если Валериани в Баланеро, он никуда не денется еще некоторое время. Согласны?
— Меня это устраивает, — сказал Профессор.
Мэтью кивнул. Он заметил, что по возвращении из голландского лагеря Хадсон Грейтхауз изменился. Его голос стал громче, а в глазах появился блеск, напоминавший о том человеке, которым он был прежде. И Мэтью был страшно этому рад.
— Нам нужно позаботиться о лошадях, — сказал Хадсон. — Распрягите их и пустите пастись.
Две лошади, на которых приехали Арканджело и Трователло, были привязаны к столбу перед домом. Лошадь священника была гнедой, а кобыла Трователло — пегой. К седлу лошади Трователло было прикреплено что-то вроде деревянного упора для спины, чтобы всаднику было удобно. Хадсон предположил, что священник попросту держал поводья или привязывал их к своему седлу, чтобы вести кобылу за собой.
— У меня в седельной сумке есть кожаный мешочек с пером, маленькой чернильницей и бумагой, — сказал священник. — Я подумал, что, если мы догоним вас, и Трователло захочет что-то сказать, надо дать ему такую возможность.
— Он может писать ногой! Я бы хотел это увидеть! — воскликнул Профессор Фэлл.
— Я тоже, — добавил Мэтью. — У меня есть несколько вопросов, которые я хотел бы ему задать.