Роберт Ладлэм – Тьма в конце тоннеля. Обмен Фарнеманна. Человек без лица. (страница 3)

— О чем вы думаете, когда ведете поезд?

Ну, не на того напали! Дэнни бесстрастно ответил:

— У машиниста нет времени ни о чем думать, кроме своей работы, которой, кстати, уйма.

— Изо дня в день вы смотрите на одни и те же рельсы, — сказал газетчик. — Как у вас может быть уйма работы?

Дэнни про себя чертыхнулся.

— Это одна из напряженнейших дорог в мире. Знаете ли вы, сколько у нас ежедневно проходит поездов, сколько миль рельсов?..

— В управлении просветили, — ответил репортер. — Более четырехсот миль рельсов, семь тысяч вагонов, восемьсот-девятьсот поездов ежечасно в часы «пик». Я восхищен. Но все-таки, что у вас в голове?

— О чем я думаю, когда веду поезд? — тоном праведника сказал Дэнни. — О соблюдении расписания и правил безопасности. Я контролирую сигналы, стрелки, двери. Стараюсь вести поезд без толчков, слежу за рельсами. У нас есть поговорка: «Держи свой рельс».

Репортер улыбнулся, и несколькими днями позже «Ньюс» напечатала этот разговор. С неделю Дэнни был знаменитостью, хотя у Пэгги это вызвало раздражение: «Чего ты темнил? Не мог сказать, о чем думаешь?»

— Я думаю о боге, Пэг, — кратко ответил он и тут же пожалел, поскольку Пэгги посоветовала приберечь эту брехню для своего духовника, отца Моррисси. А что было делать? Сказать, что он подсчитывает вес? После почти двадцати лет вождение становится практически автоматическим. За все это время он не сделал ни одной серьезной ошибки. И сейчас, подъезжая к «28-й улице», он все делал автоматически: перевел контроллер в крайнее правое положение; следил — глазами или инстинктом, назовите как угодно, — за сигналами, пропуская зеленые, обращая внимание на желтые и выбирая такую скорость, чтобы не тормозить перед красным, а если и тормозить, то так, чтобы пассажиров не швыряло по вагону. Обо всем этом не надо думать, это надо делать.

А коль скоро не надо думать, как вести поезд, вы можете себе позволить загрузить мозги чем-то еще. Он готов был держать пари, что большинство других машинистов играет. Винсент Скарпелли, например, как-то обронил, что ведет учет баб, бывших у него за всю жизнь. Трепач!

Сам Дэнни прикидывал вес. На «33-й» он выпустил двадцать пассажиров и впустил около дюжины. Итого минус восемь. По семьдесят кило на пассажира — получается чистого веса пять тонн на вагон. Особенно веселой эта игра становится в часы «пик», когда платформа загружена народом. По данным управления, максимально в вагон может втиснуться сто восемьдесят пассажиров, но во время «пробок» набивается еще человек двадцать. Невольно поверишь в байку о пассажире, умершем от инфаркта на «Юнион-Сквер» и довезенном в стоячем состоянии до Бруклина.

Дэнни Дойл улыбнулся. Он сам рассказывал эту байку, клятвенно заверяя, что все случилось у него в поезде.

Том Берри

Закрыв глаза, Том Берри погрузился в ритм поезда, его убаюкивающую разноголосицу. В неясной дымке проносились станции, и он даже не давал себе труда различать их названия. Том знал, что на «Астор-Плейс» встанет, поднятый тем шестым чувством, которое именуется «инстинктом выживания», вырабатывающимся в ньюйоркцах от постоянной борьбы с городом. Подобно животным в джунглях или растениям, они развивают в себе приспособляемость и защитные реакции на опасность. Выпотроши ньюйоркца — ив его мозгу откроются такие извилины, которых не сыщешь ни в одном другом горожанине.

Он усмехнулся, устроился поудобней и стал думать о предстоящем разговоре с Диди.

Это могло быть любовью. По крайней мере, это было единственной биркой, которую можно было нацепить на связывавшую их мешанину идиотских противоречивых чувств. И это было любовью? Если да, то не такой, которую воспевают поэты.

Улыбка сползла с его губ, брови насупились — он вспомнил вчерашний вечер. Перескакивая через три ступеньки, он вылетел из подземки и почти бегом ринулся в ее логово. Сердце так и норовило выскочить наружу в ожидании встречи. Она открыла дверь на его стук (звонок уж года три как не работал) и тут же, повернувшись, ушла, ну точь-в-точь как солдат на строевой подготовке.

Он застрял в дверях с подобием улыбки. Диди действовала на него нокаутирующе, достаточно было первого взгляда: заношенный до дыр немыслимый комбинезон, очки в круглой стальной оправе, рыжие волосы стянуты по бокам тесемочками.

Том набрал воздуха и начал:

— Надутые губки уже были. Ты их репетировала в детстве. Это задержка развития.

— Сказывается школьное образование, — отпарировала она.

— Точнее, вечерне-школьное. Зевающие ученики и бездарь учитель в жеваном пиджаке.

Он шагнул в комнату, стараясь не зацепиться за подобие ковра, прикрывавшее торчавшие половицы — они словно пережили землетрясение и так и не вернулись в исходное положение. Вкривь и вкось громоздились книжные полки, множество книг, стандартный подбор для ее круга: Маркузе, Фанон, Кон-Бендит…

— Тебе следовало бы сменить имя. Диди — слишком фривольно для радикалки, — заметил он. — Кстати, я даже не знаю, как тебя зовут по-настоящему.

— А какая разница? — бросила она. Затем, пожав плечами, добавила: — Ну, Дорис. Я ненавижу его.

Помимо имени она ненавидела: главенство мужчин, войны, бедность, полицию и особенно своего отца, весьма и весьма преуспевающего финансиста, обожавшего дочь, отдавшего ее учиться в аристократический колледж Плющевой лиги и почти — но не до конца — разделявшего ее нынешние идеалы. Черт возьми, ненавидишь отца — так не бери у него деньги, ненавидишь «копов» — так не спи с одним из них!

Поезд, шипя, остановился. Так, «Двадцать Восьмая». До берлоги Диди еще три остановки, потом пешком четыре квартала, пять лестничных маршей. Целая вечность…

Райдер

Райдер рассеянно наблюдал за «передне-задними». Черный юноша с причудливыми косицами и обреченными глазами. Худой низкорослый пуэрториканец в грязной солдатской куртке. Адвокат — во всяком случае, выглядевший, как адвокат, — при аккуратном «атташе». Мальчишка лет семнадцати с учебниками, голова понуро опущена, лицо пылает от бурно вылезающих прыщей. Четверо. Четыре единицы. Может, то, что должно произойти, отвадит их от привычек «передне-задних».

«Пелем 1-23» влетел на станцию. Райдер взглянул на «передне-задних». Черный парень уже впрыгнул в передние двери, остальные — в задние.

Машинист, высунувшись из окна кабины, оглядывал платформу. Он был средних лет, румяный, с седовато-стальной шевелюрой.

— Открой дверь, — сказал Райдер ровным невыразительным тоном.

Глаза машиниста округлились от ужаса.

— Открой дверь, — повторил Райдер, — или я из тебя вышибу мозги.

Машинист не шевелился. Казалось, его разбил паралич от прикосновения пистолетного дула к щеке. Лицо стало серым.

Райдер заговорил еще медленнее:

— Открой дверь. Больше ничего не делай. Просто открой дверь. Ну!

Левая рука машиниста шевельнулась, дотянулась до стальной двери и стала шарить по ней, покуда не наткнулась на щеколду. Райдер услыхал легкий щелчок. Дверь открылась,, и поджидавший в вагоне Лонгмен ввалился в кабину. Райдер отвел пистолет и, сунув его в карман, шагнул в поезд.

3

Бад Кармоди

Голос произнес: «Не поворачивайся и не ори».

Двери поезда были открыты. Бад Кармоди обозревал платформу «28-й улицы». Что-то твердое уперлось ему в поясницу.

Голос продолжал: «Это — пушка. Зайди в вагон».

— В чем дело? — едва слышно спросил Бад.

— Делай то, что я скажу, — проговорил мужчина. — Не создавай осложнений.

— Да, — прохрипел Бад, — но у меня нет ни цента! Не калечьте.

— Проверь задние вагоны, — сказал человек, — если платформа пустая, закрой двери. Только в задних. Передние оставь открытыми. Понял?

Бад кивнул. Он медленно повернул голову. Шея одеревенела.

— Чисто? — спросил мужчина. — Тогда закрывай.

Бад нажал кнопку, и двери задних вагонов, клацнув замками, закрылись.

— Стой, где стоишь, — сказал человек и выглянул из окна. Бад ощущал его дыхание на щеке. Около первого вагона кто-то разговаривал с машинистом. Это выглядело вполне естественным, но Бад понял: между происходившим там и человеком в его кабине существует связь. Он увидел, как, человек у кабины машиниста выпрямился.

— Как только он войдет в поезд, закрывай остальные двери, — сказал человек за спиной.

Пальцы Бада, уже лежавшие наготове на панели, пришли в движение.

Мужчина подтолкнул Бада пистолетом:

— Объявляй следующую станцию.

Бад нажал кнопку микрофона и хрипло произнес:

— «Двадцать Третья улица», «Двадцать…»

Горло сжалось, кончить фразу он уже не мог.

— Давай по-новой, — сказал человек.

Бад прочистил глотку и облизнул пересохшие губы.

— Следующая — «Двадцать Третья улица».

— О’кей, — сказал мужчина. — Теперь мы пойдем через поезд к первому вагону. Ясно? Вздумаешь выкинуть какой-нибудь фортель — влеплю пулю в спину.

Бада передернуло. Стальная пуля вгрызется в позвоночник, разнесет его на кусочки, лишит тело опоры и…

— Двинулись, — сказал человек.