Роберт Ладлэм – Тьма в конце тоннеля. Обмен Фарнеманна. Человек без лица. (страница 2)

— Это ты меня, касатка?

— Надо глядеть, куда идете!

— К тебе в объятия, птичка.

Она собралась было что-то ответить, но, оценив его ухмылку, лишь передернула плечами. Уэлком двинулся вперед, разглядывая пассажиров, перешел в следующий вагон и едва сделал шаг, как поезд дернулся, Уэлком чуть не полетел кубарем.

— Сволочь! — рявкнул он машинисту, будто тот сквозь восемь вагонов мог его услышать. — Где тебя учили водить?

Ругаясь, он пошел дальше, оценивая пассажиров. Людишки. Быдло. Ни одного копа, ни одного бывалого парня. Он шел уверенно, громкий стук его башмаков приковывал внимание. Уэлкому льстило, что столько глаз устремлялось на него, но еще больше нравилось, когда люди отворачивались под его пристальным взглядом, ну точь-в-точь как падают железные уточки в тире, подбитые меткими выстрелами. Он никогда не промахивался. Бах, бах — и готово.

В пятом вагоне, в дальнем конце он заметил Стивера. Тот сидел с безразличным выражением лица. Переходя в следующий вагон, Уэлком покосился на помощника машиниста — юного жеребчика, одетого в отутюженную синюю форму с золотой кокардой. Уэлком прибавил скорости и добрался до первого вагона еще до того, как поезд затормозил.

— «Тридцать Третья улица», остановка «Тридцать Третья улица».

Голос помощника, пройдя сквозь недра усилителя, превращался в глас гиганта, а на самом-то деле, подумал Уэлком, это бледный рыжий недомерок, двинь ему хорошенько справа, челюсть и лопнет, как фарфоровая. Мелькнувшее перед Уэлкомом видение — разлетающаяся, как бульонная чашка, челюсть — на миг вызвало у него улыбку, но он тут же вспомнил сидевшего колодой Стивера с дурацкой цветочной коробкой и нахмурился. Бессловесный гиббон, куча мускулов — и только.

Двери уже начали закрываться, когда, прижав их плечиком, в вагон влетела «птичка». Уэлком с интересом взглянул на нее. Предельно короткая мини-юбка открывала длинные ноги в белых сапогах. Посмотрим, что с фасадом… О-ля-ля! Черноволосая, глазастая, ресницы подрагивают, губы как георгины. Вот это да!

«Фата Моргана» проплыла по вагону и уселась впереди.

— «Двадцать Восьмая улица», — гласом архангела протрубил помощник машиниста. — Следующая станция «Двадцать Восьмая улица».

Уэлком прижал бедром латунную ручку двери. 28-я улица. Отлично. Он наскоро прикинул, сколько пассажиров в вагоне. Так, человек тридцать сидящих плюс группа юнцов у передней двери. Ну, половину из них придется вышвырнуть. Господи, а эта красотка чего встала? Идиотка, нашла время глазки строить! Нет, это он сам идиот…

Лонгмен

Лонгмен сидел в первом вагоне напротив стальной двери кабины машиниста. Его сверток, завернутый в грубую оберточную бумагу и перевязанный суровым шпагатом, лежал на коленях.

Он сел на «Пелем 1-23» на «86-й улице», чтобы наверняка успеть к «28-й» занять место перед кабиной. В сущности, место не имело значения, просто его «заклинило». На этом настаивал только он, остальным было все равно. Сейчас он понимал, что уперся именно потому, что был уверен: никакого сопротивления не последует. В противном случае Райдер распорядился бы по-иному.

Он наблюдал за двумя мальчишками лет восьми-десяти. Стоя у дверного окна, они по уши погрузились в игру — понарошку управляли поездом. Как ему хотелось, чтобы их тут не было, но увы… В любом поезде всегда найдется пара — иногда взрослых людей, — увлеченно играющих в машинистов. В этом есть что-то романтическое.

Когда поезд добрался до «33-й улицы», Лонгмена прошиб пот. Как будто тепловая волна ударила по вагону, лицо и тело сделались жирно-липкими, пот заструился на глаза. На мгновение, когда поезд вошел в тоннель, ему полегчало. Это был «девятый вал» надежды, от которого аж замерло сердце. В голове моментально возникла картина: что-то с мотором, машинист бьет по тормозам, поезд останавливается, пассажиров выводят через аварийные выходы. Все отменяется…

Но тормоза безмолвствовали. Лонгмен отчаянно стал перебирать другие возможности. Предположим, кто-то из группы внезапно заболел или попал в аварию? Но Стивер был просто не в состоянии сообразить, что он болен, а Райдер… Райдер, если понадобится, встанет со смертного одра. Может, Уэлком, помешанный на самом себе, ввяжется в драку?

Он оглянулся и увидел Уэлкома.

«Сегодня я умру».

Эта мысль накатила с волной жара, охватившего все нутро. Он взялся было за пуговицу воротника. Райдер велел не расстегивать плащи. Пальцы вдавили пуговицу.

Пялились на него или нет? Не хватало духу поглядеть. Как у страуса. Он уставился на руки, до боли впившиеся в узлы шпагата. Потом, очнувшись, стал дуть на покрасневшие пальцы. В окне напротив серая каменная стена тоннеля, отскочив, превратилась в кафель станционной стены.

— «Двадцать Восьмая улица». Остановка «Двадцать Восьмая улица».

Он поднялся. Ноги еще тряслись, но двигался он вполне сносно. Платформа снаружи, замедляя бег, начала приобретать очертания. Мальчишки у двери зашипели, нажимая на воображаемые тормоза. Он взглянул в конец вагона. Уэлком не пошевелился. Платформа за дверью остановилась. Люди придвинулись поближе, ожидая открытия дверей. Он увидел Райдера.

Райдер стоял, привалившись к стене.

2

Бад Кармоди

Бад Кармоди считал свою привязанность к подземке наследственной. Его дядька был машинистом, недавно ушедшим на пенсию после тридцати лет работы на дороге, и мальчишкой Бад безумно им восхищался. Несколько раз по воскресеньям дядя тайком проводил его в кабину и даже позволял потрогать рычаги управления. Так с детства в Бада запала мечта стать машинистом. По окончании школы он сдал экзамен в управлении городского транспорта, после чего мог выбирать между местом водителя автобуса и помощника машиниста. Несмотря на то, что водитель автобуса зарабатывал больше, он не поддался на соблазн: его тянуло на железную дорогу. Теперь, когда он почти отбыл шестимесячную повинность помощника (осталось всего сорок дней), он мог попытать счастья в экзамене на машиниста.

Между прочим, это время не прошло зря. Он приобрел рабочие навыки, особенно за неделю, что ездил под присмотром опытного наставника. Мэтсон, дрессировавший его на курсах, был старожилом подземки — всего лишь год до пенсии. Наставник был ходячей энциклопедией холодящих кровь историй. Послушать его, так работа на подземке была лишь чуть-чуть менее опасной, нежели пребывание на передовой во Вьетнаме. По Мэтсону, помощник машиниста ежечасно рискует получить увечье или даже погибнуть, и потому может благословлять небеса, ежели этот день не стал для вас последним.

Сам Бад, кроме мерзких взглядов и словесных неприятностей, никогда не сталкивался с тем, о чем со смаком распространялись ветераны: плевки в физиономию, избиения, грабежи, поножовщина, шайки подростков, удары в лицо с платформы, когда вы высовываетесь в окно при отправлении поезда со станции. Кошмарных вариаций последнего был миллион: тут и выбитый пальцем глаз, и помощник машиниста, чуть ли не целиком вытянутый за волосы…

— «Пятьдесят Первая улица», станция «Пятьдесят Первая улица».

Сделав объявление в микрофон, Бад высунулся из окна, чтобы проверить, все ли пассажиры вышли и вошли, затем закрыл двери, сначала хвостовых вагонов, потом головных; бросил взгляд на индикаторную панель — огни показывали, что все двери закрылись.

— «Большой Центр» следующая станция. Следующая станция — «Большой Центр».

Он вышел из кабины и, заняв позицию у запасного выхода, принялся изучать пассажиров. Это было его любимым развлечением. Бад пытался определить по наружности пассажиров их образ жизни: чем они занимались, как у них с деньгами, где и как они живут, даже до какой станции они едут. Иногда это было нетрудно — мальчишки-рассыльные, женщины-домохозяйки, секретарши, старики-пенсионеры. Но над другими, особенно рангом повыше, приходилось и попотеть. Вот этот хорошо одетый мужчина, кто он: учитель, адвокат или бизнесмен? Как правило, представители более высоких сословий были редкими гостями на линиях «Индепендент» и «Бруклин — Манхэттен».

Сейчас он обратил внимание на мужчину, сидевшего прямо перед кабиной. Мужчина был хорошо одет: темно-синий плащ, новая темно-серая шляпа, сияющие башмаки — курьером он никак не мог быть, несмотря на огромную цветочную коробку у ног. Отсюда следовало, что он купил цветы и собирается лично вручить их. Между тем, глядя на его грубое лицо, мысль о том, что он мог везти цветы в подарок, представлялась нелепостью. Но нельзя судить о книге по переплету. Этот мужчина мог быть кем угодно — профессором колледжа, поэтом…

Под ногами Бада заскрипели тормоза замедлявшего свой бег поезда. Отложив занятную головоломку, он вошел в кабину.

Дэнни Дойл

На ходу Дэнни Дойл заметил на платформе смуглое ирландское лицо, напомнившее ему кого-то. Это мучило весь путь, и только на «33-й улице» его озарило как молнией. Ну, конечно, тот самый корреспондент «Дейли Ньюс», который год назад рыскал по округе, собирая материал о подземке! Отдел по связям с общественностью Управления городского транспорта подсунул ему Дэнни как типичного ветерана-машиниста, и корреспондент, бойкий молодой осел, завалил его кучей вопросов; некоторые из них оказывались с подвохом.