Роберт Ладлэм – Повестка дня — Икар (страница 127)

— Но почему Эван Кендрик?

— Потому что он — непобедимый соперник.

— Он никогда в жизни не согласится на это; он пошлет вас ко всем чертям. Вы не знаете его, а я знаю.

— Человеку далеко не всегда хочется делать то, что он должен сделать, мисс Рашад. Но он это сделает, если ему убедительно докажут, почему именно он должен это сделать.

— И вы думаете, этого достаточно?

— Лично я, конечно, с мистером Кендриком не знаком, однако мало кого из людей я изучал так пристально и вряд ли знаю о ком-либо столько же, сколько о нем. Он незаурядный человек, но при этом удивительно рационалистичен и скромен в оценке своих достижений. Сколотил огромное состояние на подрыве ближневосточной экономики, а потом бросил все, хотя дело сулило еще миллионы и миллионы, потому что почувствовал угрызения совести, потерял контроль над этими своими чувствами. Тогда он выступил на политическую арену — просто ради того, чтобы избавиться от одного — как вы меня назвали? — одного Грязного Подонка, который набивал свои карманы в Колорадо. И, наконец, он отправился в Оман, прекрасно понимая, что может никогда не вернуться оттуда живым, потому что верил, что может помочь в этом кризисе. Такого человека нельзя не воспринимать всерьез. Он сам может пренебрегать собой, но остальные им — никогда.

— О Боже мой, — пробормотала Калехла, — я слышу нечто похожее на собственные рассуждения.

— В поддержку его политического продвижения?

— Нет — в объяснение, почему он не мог быть лжецом. Однако могу назвать вам еще одну причину, почему он поехал в Оман. Она из разряда его неприятия убийств. Он был уверен, что знает, кто стоит за террором в Маскате: то же самое чудовище, которое отвечало и за поголовное уничтожение семидесяти восьми человек из группы Кендрика, включая их жен и детей. Он оказался прав. Этого человека казнили в соответствии с арабскими законами.

— Вряд ли это можно назвать аргументом против.

— Да, нельзя. Но это несколько меняет ситуацию.

— Я бы предпочел думать, что это придает ему еще одну черту: желание, чтобы восторжествовало правосудие; таким образом это только подтверждает правильность нашего выбора.

— Нашего?

— Мы вновь у границы моей откровенности.

— Я повторяю, он отвергнет подобное предложение.

— Отвергнет, если ему станет известно, как им манипулировали. А может и не отвергнуть, если его убедят, что он действительно нужен.

Калехла вновь отодвинулась к стене их кабины, испытующе глядя на чеха.

— Если я правильно расслышала, вы предлагаете мне нечто глубоко оскорбительное.

— В этом нет ничего оскорбительного, — Варак наклонился вперед. — Никто не может заставить человека принять выборную должность, мисс Рашад. Он сам должен ее добиваться. И опять-таки: никто не может заставить ведущих сенаторов и конгрессменов какой бы то ни было политической партии беспрекословно принять нового кандидата — они должны сами пожелать его… Правильно, мы создали благоприятные обстоятельства, чтобы выдвинуть определенного человека на первый план, но самого этого человека мы создать не смогли бы — он был таким с самого начала.

— Вы просите меня не рассказывать ему об этом разговоре, не говорить ему о вас… А вы хоть представляете себе, сколько недель мы уже ищем вас?

— А вы представляете, сколько месяцев мы искали Эвана Кендрика?

— Мне наплевать! Им действительно манипулировали, и он знает это. Спрятаться вы не можете, я вам не позволю. Слишком много бед вы навлекли на его голову. Дорогие его сердцу люди убиты, а теперь, может быть, и старик, который пятнадцать лет был ему отцом. Все его планы пошли прахом — нет, это слишком много.

— Я не могу переделать то, что сделано, я могу лишь сокрушаться о своих ошибочных умозаключениях, и никто не может сожалеть больше меня. Но я прошу вас подумать о вашей стране, и о моей стране теперь. Если мы помогли появиться влиятельной политической фигуре, то только потому, что такая сила, такая личность со всем ее своеобразием уже существовала сама по себе. Не будь его, другие вполне порядочные люди могли бы достичь руководства в партии, но они не были бы силой… Я понятно выражаюсь?

— Как свидетельствует история, некий вице-президент однажды сказал, что его пост не стоит «ведра помоев», которые льются тебе на голову.

— Только не сейчас и только не для Кендрика. Вы скорее всего были в Каире, когда он здесь выступал по телевидению…

— Я была в Каире, — оборвала его Калехла, — но мы смотрели американский канал — в записи, конечно. Я его видела, и я видела его здесь неоднократно, за что мне, видимо, надо благодарить вашу… стратегию. Он был очень хорош, очень умен и никого не оставил равнодушным.

— Мисс Рашад, он уникален. Он не продается, он всегда говорит, что думает, и страна боготворит его.

— Благодаря вам.

— Нет, благодаря ему. Он сделал те вещи, которые он сделал, никто ведь ничего не выдумывал. Он говорил те слова, что говорил — их никто не подсказывал ему. Что еще я могу вам сказать? Я проанализировал больше четырехсот возможных кандидатов, использовал самые современные компьютеры, и всегда оставался только один человек — Эван Кендрик.

— Вы ничего не хотите получить от него взамен?

— Вы же утверждаете, что знаете его. Если бы мы захотели, как вы думаете, что бы он сделал?

— Отправил бы вас всех в какой-нибудь комитет по борьбе с коррупцией и проследил бы, чтобы вы попали в тюрьму, как вам и положено.

— Вот именно.

Калехла покачала головой и закрыла глаза.

— Я бы не отказалась от бокала вина, мистер Милош. Мне надо подумать кое над чем.

Варак сделал знак официанту и заказал два бокала охлажденного шабли, оставляя окончательный выбор на усмотрение официанта.

— В числе моих многих недостатков, — заявил чех, — еще и полное незнание вин, за исключением тех, что производятся в моей собственной стране.

— Я вам не верю ни на минуту.

— Я только слушаю, как мои друзья заказывают вина с особых виноградников и каких-то особых годов, и только восхищаюсь ими.

— Неужели у вас и правда есть друзья? Я представляла вас себе как «его серое преосвященство».

— Понимаю, но тут вы не правы. Я веду совершенно обычную жизнь. Мои друзья считают, что я переводчик, «на вольных хлебах». Там, где я живу, это естественно.

— Хорошо, — одобрительно кивнула агент из Каира. — Так же и я начинала.

— У меня нет постоянной конторы, с которой я бы мог связаться, только автоответчик, до которого я могу дозвониться из любой точки земного шара.

— И я тоже.

Принесли вино. Отхлебнув глоток, Калехла вновь заговорила.

— Вернуться он не может, — она словно обращалась к себе самой и лишь частично к Вараку. — По меньшей мере несколько лет не сможет наверняка. Как только запрет на информацию будет снят, в Бекаа закипят страсти.

— Насколько я понял, вы говорите о конгрессмене?

— Да. Террористов поймали, если это подходящее слово… Несколько часов назад было еще одно и последнее нападение. Оно произошло в Меса Верде и было в точности таким же неистовым, как и в Фейрфаксе.

— Несколько часов?.. А Кендрик был там?

— Да.

— И?..

— Он жив, хотя, как сказали, был на волосок от смерти. Но, как и в Виргинии, многие из наших людей убиты.

— Мне очень жаль… Уэйнграсс серьезно ранен, насколько я понял. Вы это имели в виду, когда упомянули старика, да?

— Да. Его сейчас везут самолетом в Денвер, в больницу. Эван с ним. Всех вместе их было девять человек. Восемь мертвы; один выжил, самый молодой.

— И когда запрет на информацию будет снят, как вы говорите, в Бекаа закипят страсти. Поэтому Кендрик не может вернуться в эту часть земного шара?

— Он не проживет и сорок восемь часов. Невозможно защитить его от маньяков.

— Зато есть такая возможность здесь и есть правительственная секретная служба. В таких вещах идеальных условий не создашь, а есть только предпочтительный вариант.

— Я знаю, — Калехла еще отхлебнула из бокала.

— Вы ведь понимаете, что я хочу сказать, правда, мисс Рашад?

— Полагаю, что да.

— Пусть события развиваются своим чередом. Есть совершенно законный политический комитет, созданный в целях поддержать кандидатуру конгрессмена Кендрика на высокий официальный пост. Пусть работают, как могут, без помех, и пусть страна откликнется — тем или иным путем. И если мы с вами оба правы насчет Ванфландеренов, и Гринелла, и людей, которые стоят за ними, пусть Кендрик сам сделает свой выбор. Потому что, если мы разоблачим их и остановим, всегда найдутся сотни и сотни новых, которые займут их место… Нам нужна сила, нам нужен голос.

Калехла подняла глаза от своего бокала с вином и дважды кивнула.

36

Кендрик шагал по Семнадцатой Денвер-стрит по направлению к отелю «Браун Палас», почти не замечая белых пушинок снега, кружившихся в ночном небе и касавшихся его лица. Эван попросил таксиста, чтобы тот остановил машину за несколько кварталов от отеля; он хотел пройтись; ему нужно было привести в порядок свои мысли.

Врачи в главной денверской больнице подлатали Менни и успокоили Эвана, объяснив, что раны, хоть и страшные с виду, были поверхностными повреждениями от осколков стекла и металла. Потеря крови для человека такого возраста, конечно, была значительной, но всерьез здоровью не угрожала — ее быстро восстановят. Все началось, когда Кендрик отвел в сторону одного из врачей и рассказал ему о подозрениях Уэйнграсса, что рак возобновился. Через двадцать минут с помощью электроники у них были все анализы Менни, в свое время сделанные в Вашингтоне, и главный онколог переговорил со столичным хирургом, оперировавшим старика-архитектора. Потом примерно через два часа прибыл техник из какой-то лаборатории и о чем-то тихо переговорил еще с одним врачом. Затем в палате все засуетились и Эвана попросили выйти, пока из тела Менни не извлекут все, что нужно, для разных проб и анализов. А час спустя после этого заведующий отделением патологии, худой человек с пристальным, цепким взглядом, подошел к Кендрику, томившемуся в комнате ожидания.