Роберт Л. Гилберт – Томас Тредд. Мёртвый ход (страница 2)

– Леди Гвендолин очень заботлива. Она прислала за вами экипаж. Но я бы посоветовал вам идти пешком. Свежий ветер – единственный антидот против такой «любви». Лорд поднялся, его движения стали резкими, словно он внезапно проснулся. Он оставил трость и галстук на прилавке и вышел, не оглядываясь. Томас вернулся к своим часам. Он знал: завтра газеты напишут об исчезновении лорда, но сегодня в лавке пахло только честным старым деревом и побежденным ядом.

Вещь:Самые нежные объятия – те, что оставляют меньше всего следов. В мире Томаса даже шелковый галстук может оказаться петлей, сплетенной из фальшивой преданности.

Глава 4. Свинцовое время

Февраль вцепился в Лондон ледяными когтями. В лавке Томаса тишина была такой густой, что казалось, её можно резать ножом для бумаги. Но вот колокольчик звякнул – нетерпеливо, с вызовом. В помещение ворвался капитан Харкорт, герой колониальных войн. Человек-скала, чьё лицо было изрезано шрамами, как карта боевых действий. Он швырнул на прилавок массивные карманные часы на золотой цепи.

– Они спешат, Томас! – рявкнул капитан, и пламя ламп испуганно дрогнуло. – Врачи говорят, у меня горячка. Сердце колотится так, будто я бегу марафон, сидя в кресле. Я не сплю неделю. И всё время слышу этот проклятый ритм. Томас не коснулся часов. Он посмотрел на пальцы капитана: их кончики были неестественно багровыми, почти синюшными.

– Время – это пульс Вселенной, капитан, – проскрипел старик. – Но ваши часы, кажется, бьются в ритме чужой ненависти. Он взял инструмент, похожий на длинную иглу с крошечным зеркальцем на конце. Приблизился к часам, но не открыл крышку. Вместо этого он поднес к ним обычный компас. Стрелка компаса, вместо того чтобы указывать на север, начала бешено вращаться, словно сойдя с ума.

– Магнетизм? – буркнул капитан. – Глупости. Я не подхожу к машинам.

– Хуже, сэр. Гораздо изящнее. Томас надел тяжелое пенсне и, наконец, вскрыл заднюю крышку. В нос ударил странный, сухой запах озона и жженого сахара. Механизм внутри был безупречен, но на внутренней стороне крышки была выгравирована крошечная, почти невидимая спираль, заполненная серым веществом.

– Это подарок вашей супруги к возвращению из Индии? – спросил Томас, не поднимая глаз.

– Откуда вы… Да. Она сказала, что это залог нашей долгой жизни вместе.

Томас взял щипцы и поднес к спирали счетчик, который сам сконструировал из куска кварца и золотой нити. Нить начала светиться тусклым, тревожным светом.

– Это не просто гравировка, капитан. Это «соль смерти» – изотоп, добытый из редкой руды, которую везут из заброшенных шахт Востока. Она испускает невидимые лучи, которые наш глаз не видит, но тело чувствует каждой клеткой. Старик указал на главную пружину часов.

– Ваша жена знала, что вы никогда не снимаете эти часы. Они лежат у вашего сердца днем и висят над вашей головой ночью. Радиация – так называют это физики – ускоряет метаболизм. Ваше сердце пытается убежать от яда, который прошивает вас насквозь каждую секунду. Вы не болеете, сэр. Вы сгораете изнутри на медленном, невидимом огне. Капитан схватился за край прилавка, его дыхание стало тяжелым и свистящим.

– Но механизм… зачем они спешат?

– Чтобы вы чаще их заводили, – Томас захлопнул крышку щипцами. – Чем туже натянута пружина, тем активнее вибрирует эта спираль под действиствием механического напряжения. Она сделала время вашим палачом. Каждая секунда, которую вы считаете подарком, на самом деле – шаг к инфаркту, который врачи сочтут естественным последствием вашей бурной службы. Томас убрал часы в толстую свинцовую коробку. Звук тиканья мгновенно исчез, сменившись оглушительной тишиной.

– Идите к полковому врачу, Харкорт. Скажите, что вам нужно очистить кровь солью и покоем. И больше не носите золото, которое обещает «вечную» жизнь. Когда капитан, пошатываясь, вышел в метель, Томас долго смотрел на свои руки. Он знал: вещи не обладают волей. Волей обладают лишь те, кто вкладывает в холодный металл свою раскаленную злобу.

Вещь:Самый точный хронометр – тот, что отсчитывает не часы до рассвета, а мгновения до конца. В мире Томаса даже тиканье в кармане может быть обратным отсчетом, запущенным любящей рукой.

Глава 5. Последняя партия

Март ворвался в лавку Томаса вместе с запахом талого снега и дорогого табака. Гость был молод, строг и безупречно одет, но его глаза – сухие и лихорадочные – выдавали человека, который уже несколько ночей подряд ведет диалог с безумием. Он положил на прилавок шахматную фигуру. Белый ферзь из слоновой кости, увенчанный крошечной короной.

– Мой отец, гроссмейстер Вартенслебен, умер вчера во время финала турнира, – юноша сглотнул. – Его рука замерла над доской, когда он собирался объявить мат. Врачи говорят – апоплексический удар. Но посмотрите на фигуру. Томас взял ферзя. Резьба была тонкой, как морозный узор: юбки королевы казались мягкой тканью, а в руках она держала едва заметный скипетр.

– Ферзь – самая сильная фигура, – проскрипел Томас. – Но и самая уязвимая. Он поднес фигуру к уху и слегка встряхнул. Внутри что-то глухо сместилось. Едва слышный шелест, похожий на движение песка в песочных часах. Томас не стал вскрывать основание. Он достал длинную стеклянную трубку с густой прозрачной жидкостью внутри – глицерином. Опустил фигуру в сосуд.

Ферзь медленно пошел ко дну, но на полпути вдруг замер, перевернулся вверх дном и начал совершать странные, дерганые движения.

– Центр тяжести, – Томас прищурился. – Он живой.

Он вынул фигуру, протер её шелком и направил на неё мощный луч синей лампы. На белой кости проступили крошечные, как поры кожи, отверстия. Они были забиты воском в цвет материала.

– Ваш отец был правшой? – спросил старик.

– Да. И он всегда долго раздумывал над ходом, сжимая фигуру в кулаке. Это была его привычка. Томас взял тонкое сверло и аккуратно удалил одну из восковых пробок. Из отверстия выкатился крошечный шарик металла. Он был тусклым и странно «ленивым» в движении.

– Ртуть? – шепнул гость.

– Хуже. Ртутная амальгама с добавлением таллия и диметилсульфоксида. Последнее – это вещество, которое позволяет любому яду мгновенно проникать сквозь кожу прямо в кровоток. Томас указал на внутреннее устройство фигуры.

– Внутри ферзя выточена спиралевидная полость. Когда ваш отец брал фигуру, тепло его ладони растапливало тончайшую перегородку. Ртуть начинала перемещаться, меняя баланс фигуры, заставляя её «дрожать» в руке. Чтобы удержать её ровно, гроссмейстер сжимал кулак еще сильнее. Старик поднял шарик пинцетом.

– Давление и тепло. Яд выдавливался через эти микроскопические поры прямо в потную ладонь. Таллий парализует нервную систему, вызывая спазм сосудов мозга. Это был идеальный мат, сэр. Ход, который нельзя отменить. Юноша закрыл лицо руками.

– Но кто? Кто мог знать его привычки настолько хорошо?

– Тот, кто подарил ему этот набор, зная, что в финале ваш отец будет играть белыми. Тот, кто понимал: жажда победы заставит его держать этого ферзя так крепко, словно в нем заключена сама жизнь. Томас вернул ферзя в бархатный мешочек.

– Вещи не играют в игры, молодой человек. В игры играют люди, а вещи лишь доводят партию до конца. Когда гость ушел, Томас посмотрел на шахматную доску в углу своей лавки. Все фигуры стояли на местах, неподвижные и немые. В мире Томаса даже победа могла иметь горький привкус металла под языком.

Вещь:Самый опасный противник – не тот, кто сидит напротив, а тот, кто подготовил поле боя. В мире Томаса даже корона на голове ферзя может оказаться жалом скорпиона.

Глава 6. Последний вздох тишины

Апрель в Лондоне был обманчив: он пах влажным асфальтом и обещаниями, которые никогда не сбываются. В лавку Томаса вошла женщина, чья грация казалась изваянной из лунного света. Это была Клара Вайн, прима-балерина, чьи прыжки называли «полетом над бездной». Но сегодня её ноги подкашивались, а в руках она сжимала шкатулку, обтянутую кожей испуганного ягненка.

– Мой голос, Томас… – она коснулась горла, и звук её слов был похож на хруст сухого снега. – И мои легкие. Каждый вечер, когда я открываю эту шкатулку, чтобы надеть свои украшения перед выходом на сцену, комната наполняется ароматом старой пудры. А на утро я кашляю кровью.

Томас принял шкатулку. Она была старой, с вензелями исчезнувшей династии. Старик не стал открывать её сразу. Он достал длинную стеклянную спицу и прикоснулся к замочной скважине. На кончике спицы осталось несколько невидимых глазу чешуек.

– Пудра, говорите? – Томас поднес спицу к пламени свечи. Огонь внезапно сменил цвет на мертвенно-зеленый, а по лавке пополз запах жженой чесночной шелухи.

– Самое страшное в красоте – это её долговечность, – проскрипел старик, надевая маску из плотного шелка. – В викторианскую эпоху, дитя моё, женщины любили бледность. Но ваша шкатулка хранит секрет поинтереснее обычных белил. Он медленно открыл крышку. Внутри, на выцветшем атласе, лежал жемчужный гарнитур. Но Томаса интересовали не жемчуга. Он взял маленькое меховое сопло и начал осторожно выдувать воздух из-под обивки шкатулки в сторону чистого листа бумаги. На белом фоне проступили микроскопические частицы – игольчатые, блестящие, как пыль со звезд.

– Это «белый иней» из рудников Корнуолла, – Томас указал на пыль кончиком иглы. – Чистый оксид мышьяка, смешанный с измельченным стеклом. Но коварство не в составе. Посмотрите на петли шкатулки.