Роберт Колкер – Что-то не так с Гэлвинами. Идеальная семья, разрушенная безумием (страница 49)

Джо никогда не прекращал поддерживать связь с родными. Он присылал поздравления с днем рождения на открытках религиозной тематики и тратил непозволительные для себя деньги на подарки. Как-то раз одна из подросших дочерей Майкла пожаловалась на дороговизну учебников для колледжа. На Рождество в ее почтовом ящике появился конверт. В нем лежали пятьсот долларов и записка: «На учебники». Все согласились: так мог поступить единственный человек – Джо.

Мэтт считал, что его жизнь пошла наперекосяк в день, когда мать отправила его к психиатру после инцидента в доме Гэри. «В 1977 году она отвезла меня в медцентр Колорадского университета. Меня поместили в психиатрическое отделение, но это не делает меня душевнобольным», – сказал Мэтт однажды.

С возрастом Мэтт поседел сильнее, чем Джим, Джо или Дональд, но при этом сохранил длинные волосы и густую бороду, которые вкупе с неприветливым видом делали его похожим на байкера из «Ангелов ада». Закадычными друзьями Мэтта были ветераны вьетнамской войны и бездомные, которые, как и он сам, существовали на социальное пособие и жилищные субсидии. Врачи выяснили, что Мэтт чаще приторговывал прописанными ему лекарствами на улице, чем принимал их.

Он то и дело попадал в Пуэбло вплоть до 1986 года. Тогда врачи перевели его на клозапин. Практически после первого же приема Мэтт ощутил разницу. Он начал безукоризненно являться на все приемы к психиатрам. Он сказал родителям, что чувствует, будто приходит в себя после кошмарного сна. Мэтт больше не считал себя Полом Маккартни. Клозапин – атипичный нейролептик, действующий немного иначе, чем типичные, вроде аминазина. Он оказался полезен Дональду и Джо, но почти не действовал на Питера. «Если клозапин помогает пациенту, то различие между ним и другими лекарствами ощущается примерно так же, как между аспирином и опиоидными обезболивающими», – говорит главврач Пуэбло Альберт Синглтон.

Если в распоряжении Мэтта оказывалась машина, то он целыми днями разъезжал по делам своих друзей. Таким образом он ощущал себя полезным, и это действительно было так. Многие годы он работал волонтером в бесплатной столовой для бездомных ветеранов, куда приходили некоторые его друзья. Однажды Мэтт получил за это письменную благодарность от Управления по делам ветеранов. «Его поддерживает определенное чувство ответственности за других. Думаю, и всех нас тоже», – сказал брат Майкл.

Даже при более подходящем лекарстве Мэтт по-прежнему испытывал затяжные приступы жалости к самому себе с претензиями в адрес всех родных и правительства. На ежемесячных приемах в психиатрической клинике Пайкс-Пик он очень старался убедить врачей, что больше не нуждается в приеме медикаментов. Каждый месяц он оставался недоволен. Но, в отличие от Питера, который просто прекращал принимать лекарства, Мэтт в основном сетовал. Он был убежден, что весь мир состоит в заговоре против него, а семья бросила его на произвол судьбы. Чувство реальности вновь несколько отказывало ему только на пике недовольства. В такие моменты Мэтт мог приходить к убеждению, что его лечение не только не является необходимостью, но и влечет за собой множество событий.

«Чем дольше меня накачивают лекарствами, тем больше людей умирает. Вы новости-то смотрите? В четырех авиакатастрофах погибло четыреста восемьдесят человек. Восемь тысяч погибли при землетрясении в Гималаях. В Нигерии сто пятьдесят человек расстреляли. Двадцать два человека застрелено в церкви. Двадцать два человека погибли в авиакатастрофе. Хватит меня накачивать, иначе подобные события так и будут продолжаться».

«Я – пророк, о котором вы столько всего слышали!»

В ноябре 1985 года тощего как спичка двадцатипятилетнего Питера Гэлвина заметили проповедующим на улицах центральной части Колорадо-Спрингс. Спустя несколько дней полицейские снова наткнулись на него, на сей раз в раздраженном и враждебном состоянии. Когда они сказали, что скорее всего отправят его в больницу, Питер вышел из себя и пригрозил уничтожить любого, кто приблизится к нему. Один из полицейских это сделал, тогда Питер сказал, что порвет ему сонную артерию, и бросился в атаку.

Для Питера эта госпитализация в Пуэбло стала восьмой по счету. Он прибыл в озлобленном состоянии и отказался есть. Во время обследования сотрудники воочию убедились в разрывающих его противоречиях. «Пациента интересно наблюдать, – записал один из психиатров. – Он говорит, что будет принимать прописанные лекарства, а когда ему напоминают, что не так давно он отказался это делать, говорит: «Да, это действительно так». Как будто такая непоследовательность не имеет для него ни малейшего значения».

Врачи в Пуэбло решили, что Питер сможет предстать перед судом по обвинению в опасном посягательстве на жизнь и здоровье полицейского, как только его состояние стабилизируется. До этого момента его поместили в интернат CARES, который несколькими годами ранее отказал ему в приеме. За четыре дня Питер совершил четыре попытки побега. Он вылезал через одно и то же окно и приходил домой на улицу Хидден-Вэлли. Каждый раз Мими отвозила его обратно, но на следующий день он вновь появлялся на пороге.

После нескольких лет сомнений в диагнозе Питера врачи наконец-то прописали ему литий, исходя из того, что его симптомы больше похожи на биполярное расстройство. Однако лекарства эффективны только когда их принимают. Мими и Дону уже было трудно улаживать стычки между Питером и Дональдом. А теперь Питер еще и отказывался принимать и литий, и флуфеназин. По рассказу Мими, приведенному в одном из медицинских отчетов, он также «не ест и не пьет, лежит в кровати, не разговаривает, пристально смотрит на членов семьи и совершенно ни на что не реагирует. Исключение составляют периодические вспышки ярости. Мать полагает, что Питер пытается уморить себя голодом и жаждет смерти… Кроме того, перед Хэллоуином он поскандалил до рукоприкладства с одним из старших братьев». Это наверняка был Дональд, единственный, кто тоже жил дома. «Родители считают поведение Питера неминуемой угрозой, способной привести к катастрофе в любую минуту. Мать смертельно этим напугана».

Врачи действовали исходя из предположения – или, скорее, надежды, – что существует некая идеальная комбинация лекарств, способных вернуть Питера в более-менее управляемое состояние. На одном из совещаний в Пуэбло Мими сказала, что, по ее мнению, Питеру лучше всего помогает сочетание лития и флуфеназина, но Дон возразил, что его беспокоит тремор, который появляется от флуфеназина. Врачи предложили Питеру попробовать сочетать литий с другим лекарством под названием тегретол. Питер согласился, хотя врачам он казался по-прежнему раздражительным и даже параноидальным.

Питер сказал лечащему психиатру, что хочет писать книгу о своей жизни. Он говорил, что собирается в Тибет учиться боевым искусствам, что был распят и воскрес и что осенен кровью Христовой. Время от времени Питер принимался громко петь. «Я исцелен. Я здоров», – говорил он в мае 1986 года, оказавшись в Пуэбло в девятый раз. «Святой отец умастил меня и исцелил мое тело… Я верю, что, когда тебя умащают маслами, наступает покаяние и ты исцеляешься без медикаментов».

Через два месяца, в июле, он явился на прием с Библией в руке, хвастаясь, что накануне вечером обратил в христианство нескольких пациентов. Кроме того, Питер сказал, что понимает, что болен и что литий не дает ему становиться «слишком энергичным, работать по двадцать четыре часа на трех других моих работах». Без лития, по его словам, «пульс чересчур высокий».

Примерно в этот же период Питер прошел обследование, в ходе которого удалось узнать от него нечто новое, о чем он не говорил раньше. Начал Питер, по своему обыкновению, с дерзостей. На вопрос о семейном положении он ответил: «Я в разводе с Соединенными Штатами». На вопрос, проходил ли он какое-то профессиональное обучение, сказал: «Я же в Федерации состою», намекая на старую работу отца. На вопрос о наличии аллергий сообщил про литий и флуфеназин.

Затем последовали стандартные вопросы психиатров.

– Вам случалось слышать голоса?

– Голос Бога. Он велит соблюдать заповеди и любить ближних.

– Вас посещали мысли о самоубийстве?

– Ага, и попадись мне нож или ложка, я их проглочу. А однажды я принял целый флакон лития.

– Вы делали кому-нибудь больно?

– Ага, самым разным людям.

– Вам приходилось испытывать физическое или сексуальное насилие над собой?

– Да. В детстве надо мной надругался брат. Кто именно, я вам не скажу.

* * *

Оставшиеся здоровыми братья шли по жизни с разной степенью успешности.

Прилежно штудировавший классическую музыку Джон в 1970-х годах переехал в Бойсе – столицу штата Айдахо. На первых порах город казался ему совершенно невзрачным захолустьем. А затем он впервые пошел на рыбалку, заметил, что по пути не встретил ни одной души, и понял, что обрел новую родину. Джон стал в какой-то мере олицетворением двойственности Гэлвинов: он в равной степени любил активный отдых и кабинетную работу, был отличным спортсменом, но со склонностью к интеллектуальным занятиям. Он оказался единственным из братьев, кто с толком воспользовался детскими уроками игры на фортепиано и имел стабильный заработок учителя музыки в начальных классах. По словам Джона, они с женой нечасто гостили у его родителей в Колорадо, поскольку расходы на такие поездки не всегда по силам семье учителей.