Роберт Холдсток – Лес Кости (страница 35)

А потом осталась только боль, страшная боль и вид собственной крови и внутренностей, выплеснувшихся на траву. Потом темнота, темнота смерти.

Сидя на корточках во входе в пещеру-святилище, мальчик дрожал, пока над головой скользили черные грозовые облака и стегал ветер с северных ледяных пустошей, прогоняя туман и открывая травянистые луга глазам доведенных до отчаяния женщин.

Охотники вернулись поздно, очень поздно. Испуганные женщины плакали и выли. Они разожгли огромный костер, маяк для их мужчин, и вскоре, усталые и окровавленные, без копий и без добычи, несколько выживших охотников вернулись в лагерь.

Мальчик заполз в глубь пещеры, туда, где горел маленький костер, освещавший рисунки и картины на стене. Он протянул руку и обвел фигуру отца, потом перенес палец на фигуру Одноглазого, готового бросить копье. Затем пальцы мальчика нащупали фигуру огромного медведя, стоящего на задних лапах, его тело было нарисовано красной охрой и черной обожженной палочкой, а белые зубы — корнем камедного дерева. Мальчику потребовалось много времени, чтобы нарисовать медведя, и он очень гордился рисунком. Он даже не знал, что его медведь не слишком походил на настоящих медведей, рыскавших по тундре — он никогда не видел ни одного.

Он уселся на пол и еще раз посмотрел на огромную фигуру, которая, казалось, стремилась к маленькому Одноглазому, танцуя среди других охотников, которых мальчик нарисовал раньше.

Потом мальчик засмеялся, протянул руку и закрасил черным изображение своего учителя. Одноглазый не вернется. Теперь у племени новый художник.

Скэрроуфелл

1

В темноте, в мире ночных кошмаров, она пела короткую песню. В маленькой комнате, за задернутыми шторами, ее слабый испуганный голос шептал во сне:

Ах мамочка, что за дура я была… Три юноши… посватались ко мне… Двое не видели… один был слеп… Ах мамочка, что за дура я была…

Без мелодии, без времени, без конца повторяемая в ночи, и вскоре ночной кошмар стал еще хуже. Она сбросила на пол одеяло и стала звать маму, все громче и громче: «Мама! Мама!», пока не села в кровати, тяжело дыша и плача.

— Тише, дитя. Я здесь, рядом с тобой. Теперь помолчи. Постарайся опять уснуть.

— Я боюсь, боюсь. Мне приснился ужасный сон…

Мама села на кровать, обняла ее и стала раскачиваться вперед и назад, вытирая пот и страх с ее лица.

— Успокойся… успокойся, сейчас. Это только сон…

— Слепой мужчина, — прошептала она и вздрогнула, когда подумала о том, что мама крепче схватила ее, более успокаивающе. — Слепой мужчина. Он опять появился…

— Это только сон, дитя. Бояться нечего. Закрой глазки и спи. Спи, дитя мое… спи. Вот. Так лучше.

Она все еще пела, очень тихим, очень слабым голоском, когда опять плыла через сон: Три юноши… посватались ко мне… один был слеп… один был мрачен… за третьим следовали чудовища…

— Тише, дитя…

Она проснулась с криком:

— Не дай ему забрать меня!

2

На самом деле никто из детей в деревне не мог отличить один фестиваль от другого. Им говорили, что надевать, что делать и что есть, и когда формальности заканчивались, они убегали в свое тайное место, в тень старой церкви.

Однако было и исключение. «Канун Повелителя» считался лучшим фестивалем. Даже если ты не знал, на какой день он приходится, его знаки были повсюду в деревне.

Джинни знала эти знаки наизусть. Мистер Бокс, владелец «Красного Оленя», весь этот день будет ругаться, пытаясь возвести брезентовый навес в саду своего паба. Здесь будет убит и зажарен бык, и будут отдыхать танцоры. На другом конце деревни мистер Эллис, управлявший «Кустом и Шиповником», поставит за зданием пустые бочонки, которые будут использоваться как сидения. В этот день деревня всегда наполнялась незнакомцами, приехавшими на танцевальный фестиваль, и эти незнакомцы выпивали море пива.

Церковь тоже подготовят к празднику. Мистер и миссис Мортон, которых никто не видел иначе, как в выходном костюме, наденут комбинезоны и вторгнутся в холодную церковь с метлами, щетками и корзинами. Мистер Эшкрофт, священник, соберет поздние летние цветы, а еще подстрижет кладбище и наведет на нем порядок. Это будет опасное время для детей, поскольку он подойдет очень близко к их лагерю, находившемуся сразу за железными воротами кладбища. Здесь, между церковью и земляными стенами старой саксонской крепости — деревня была стояла внутри их кольца — находился старый, заросший деревьями ров, в котором дети и устроили себе лагерь. Их маленькая полянка лежала совсем рядом с дорогой, которая шла из церкви, проходила через земляную стену и уходила к фермам.

Были и другие признаки приближающегося фестиваля, но они происходили вне маленькой общины. Во-первых, всегда казалось, что деревню накрыла тень. И, наоборот, местность, находившаяся далеко, за облачным покровом, светилась странным светом. Джинни любила стоять на высокой стене рядом с церковью и через сгрудившиеся деревья, покрывавшие кольцо земляных укреплений, смотреть туда, где лучи позднего летнего солнца падали на Уитли Нук и Мидлберн. Над высокими склонами долин, в которых лежали эти деревни, всегда плыли облака, а по полям, казалось, тек блестящий поток.

Ветер всегда дул из Уитли Нук по направлению к Скэрроуфеллу, деревне Джинни. И за день до фестиваля «Канун Повелителя» этот ветер всегда приносил звуки музыки, с которой танцоры шли по ту сторону реки, через подлесок и в обход его. Они останавливались в каждой деревне, чтобы собрать еще больше танцоров и музыкантов (и выпить еще больше), и приготовиться к последнему триумфу в самом Скэрроуфелле.

Музыка то слышалась, то замолкала, намек на скрипку, далекий стук барабанных палочек, слабый перезвон маленьких колокольчиков, которых танцоры вешали на одежду. Когда налетал порыв ветра, можно было слышать полные музыкальные фразы, веселые ритмичные звуки. Вместе с ними доносились и голоса танцоров, певших народные песни.

Джинни, опасно балансируя на вершине стены, приплясывала под эту музыку — ветер раздувает волосы, рука держится за сухую ветку ясеня.

И вот появились танцоры — Узеры, Пайкеры и Такеры присоединились к местным Скэрроуменам; значит, настал «Канун Повелителя», стаи птиц должны взлететь в небо и понестись над долиной. И, точно, когда она посмотрела в темное небо над Скэррофеллом, там уже были тысячи птиц, рисовавших во тьме струящиеся спиральные узоры и что-то неслышно кричавших. Но через какое-то время они устремились на север, подальше от колокольчиков, подальше от барабанов, подальше от криков Узеров.

Появился Кевин Симондс. Он обежал вокруг серостенной церкви, посмотрел наверх и начал бешено размахивать руками.

— Гаргулья! — прошипел он, и Джинни едва не закричала от неожиданности. Она покачнулась, но успела спрыгнуть со стены. «Гаргульей» они называли мистера Эшкрофта, священника. Когда, спустя секунду, старик действительно появился, они уже втиснулись в железные ворота и спрятались в кустарнике. Но священник был слишком занят — он клал на каждое надгробие погребальный венок, сделанный из цветов и пшеничных колосьев, — и не заметил тяжело дышащих детей, находившихся за поляной, в густом переплетении терна и ясеня.

Джинни провела их через деревья, росшие во рву, и они выбрались на открытое место. Потом она поднялась по невысокому земляному склону и посмотрела на лежавшее за ним поле, посреди которого стоял круг высоких вязов. Грязная коричневая кобыла — вероятно одна из ломовых лошадей мистера Бокса — скакала, брыкаясь, через поле, за ней, спотыкаясь, бежал белый жеребенок. Девочка так пристально наблюдала за жеребенком, что не заметила самого мистера Бокса, который вынырнул из кольца деревьев. На нем был грязный голубой фартук, но он, не отрывая взгляда от земли, быстро шел через поле к церкви. Каждые несколько шагом он останавливался и ворошил ногой траву. Не поднимая взгляда, он прошел через щель в земляной насыпи — старые ворота — и прошагал на расстоянии вытянутой руки от затаивших дыхание и припавших к земле Джинни и Кевина. Он остановился только у железных ворот, осмотрел их, потом обошел церковь и исчез, из вида и из мыслей.

— Они уже насадили быка на вертело, — сказал Кевин, облизывая в предвкушении губы. Его глаза блестели. — Самый большой за все время. Каждому достанется по два куска, по меньшей мере.

— Фу! — сказала Джинни, почувствовав тошноту при одной мысли о сером жирном мясе.

— И они уже начали разжигать костер. Ты должна пойти и посмотреть на него. Он будет просто гигантским! Мать сказала, что такого большого еще не было.

— Обычно я чищу картошку, которую потом пекут на костре, — сказала Джинни. — Но в этом году меня не просили.

— Звучит так, словно тебе повезло, — заметил Кевин. — Но это точно будет большой день. Самый большой из всех. Особый. Самый особый.

— Моя мама ведет себя странно, — вздохнула Джинни. — И у меня был ночной кошмар…

Кевин посмотрел на нее, но не дождался объяснения или бо́льших подробностей.

— Моя мать говорит, — сказал он, — что это самый особый «Канун Повелителя» из всех. В деревню вернется старик.

— Что за старик?

— Его зовут Цирик или что-то в этом роде. Он давно ушел из деревни, но завтра вернется и все очень взволнованы. Они целую вечность пытались заполучить его, но, на этот раз, он согласился. Во всяком случае так сказала мама.