Роберт Холдсток – Лес Кости (страница 11)
Он тихо вышел на лестничную площадку, на цыпочках спустился по ступенькам, опять сильно трясясь, но на этот раз от гнева, а не от страха. Он сорвал с себя пижаму и почувствовал холодное прикосновение ночного воздуха к обнаженной коже. Потом громко ударил по перилам.
Как он и ожидал, дверь спальни открылась и что-то с потрясающей скоростью вынеслось в темноту.
Серо-зеленый человек стоял на дальнем конце площадки, и Хаксли почувствовал, как он ждет, как внезапно усмехнулся.
— Что там? — прошипела Дженнифер.
Хаксли не спеша пошел по площадке. Серо-зеленый подошел к нему, напряжение между ними можно было буквально потрогать.
— Иди в кабинет, — жестко прошипел Хаксли. — Подожди меня…
Призрак заколебался, потом опять насмешливо улыбнулся и все-таки… согласился. Он прошел мимо Хаксли, спустился по лестнице и исчез в мрачной тьме.
На площадку выбежала Дженнифер, накинувшая халат. И, к радости Хаксли, из комнаты мальчиков не доносилось ни звука.
В ее голосе прозвучала тревога:
— В доме кто-то есть?
— Не знаю, — сказал он. — Похоже, я должен осмотреть его.
Ее рука коснулась его голой спины, когда она смотрела над перилами в тьму внизу, и она слегка вздрогнула:
— Ты такой холодный.
— Но пахнешь свежее, — добавила Дженнифер.
— Свежее?
— Тебе нужна принять ванну. Но ты пахнешь… чище, внезапно…
— Извини, если я пах слишком сильно, до того.
— Мне очень понравилось, — тихо сказал она, и Хаксли на мгновение закрыл глаза.
— Но, возможно, это простыни, — сказала Дженнифер. — Утром я заменю их, в первую очередь.
— Я посмотрю, что там внизу.
Французское окна были открыты, но свет в кабинете не горел. Хаксли включил лампу на столе и посмотрел на открытый дневник.
«
Запись находилась под ответом Хаксли своему альтер эго на важные сведения об Ясень и вопросах о природе их двойного существования.
Вот что незадолго до этих событий написал Хаксли:
Очевидно, что мы не одно и то же, но подобны. Мы — две версии Джорджа Хаксли. Даже если я, как и ты, не полон, то по-другому, чем ты. Ты, как мне кажется, более отдален от полной личности. Возможно для тебя вредно находиться в этом мире, моем мире. Возможно ты — часть меня, которая бегает, боится и умирает в мире, который тебе более знаком.
Если бы даже у меня не было других причина для этого вывода, как тебе это: я никогда не называл Дженнифер «Дженни». Никогда. Я не могу даже думать о том, чтобы написать такое прозвище. Во всех моих дневниках я писал Джи, или Дженнифер. И никогда более короткую форму.
Твоя Дженнифер — не моя Дженнифер. Я разрешил тебе наброситься на женщину, которую люблю, и ты показал, насколько черствым я стал, и я благодарен тебе за урок. Но больше не входи в этот дом, разве что только в кабинет. Иначе я попробую уничтожить тебя, а не помогать тебе. Даже если это будет означать, что я навсегда потеряю Уинн-Джонса. Поверь, я безусловно найду способ рассеять звериный призрак, то есть тебя.
Но я бы предпочел вернуть тебя в тело, от которого ты отделился:
Да, и многое другое выдает тот факт, что мы живем параллельными жизнями. Да, мы тесно связаны, и, тем не менее, слегка отличаемся. Я всегда говорю и пишу «Урскумуг», а не «Урскумага». И ты знаешь об Ясень намного больше, чем я. В твоем мире Уинн-Джонс пропал раньше, чем в моем, мой бедный друг с вечно воняющей трубкой. Талисман совершенно точно висит на полоске кожи, а не на лошадиных волосах. И, безусловно,
Так что ты должен предложить способ, как мы бы могли встречаться, входить в контакт и обмениваться сообщениями.
Но, я повторяю, ты не должен входить в дом, только в кабинет!
Быть может ты думаешь, что у меня нет возможности уничтожить тебя. Вглядись в свою звериную душу и вспомни, чего я/ты достиг в прошлом. Вспомни, что произошло с тобой/мной в Волчьей ложбине, когда мы обнаружили нашу собственную магию, способность уничтожать мифаго!
Именно под этой записью Серо-зеленый нацарапал: «
Хаксли закрыл и спрятал дневник. Он вышел в сад, осторожно пересек газон и подошел к кустам. Земля была мокрой от росы, ночной воздух пах сырым и жирным ароматом земли и листьев. Царила полная тишина.
Хаксли подошел к мокрым кустам рододендронов и фуксий. Он прижал мокрые листья и цветы к телу и обнаружил, с легким удивлением, что возбудился, почувствовав прикосновение природы к его сухому холодному телу. Он растер листья пальцами, сорвал цветы флюксий, нагнулся и потер руки о росистую землю. Он глубоко вдохнул, наполнив легкие вкусным воздухом, и долго стоял, обтирая запачканные руки о плечи и живот…
Смазанное движение, освещенное ночью, земля задрожала, подлесок закачался, и появился серо-зеленый человек, мерцающий и призрачный. Он уставился на Хаксли.
Они долго стояли, человек и призрак, и, наконец, Хаксли засмеялся:
— Я долго боялся тебя, но больше не боюсь. И, тем не менее, я чувствую к тебе симпатию, и постараюсь послать тебя назад. И я верю, что, сделав это, освобожу Уинн-Джонса.
Серо-зеленый медленно шагнул вперед, к Хаксли.
Хаксли тоже шагнул вперед, оторвал ветку флюксии и стегнул ей призрака.
— Завтра приходи в Святилище Лошади! Там я повстречаюсь с тобой.
Серо-зеленый не съежился, но его поза изменилась, стала не такой триумфальной, как раньше. Он заколебался, потом ушел, а потом повернулся (как показалось Хаксли) и опять уставился на свое альтер эго. Похоже, он хотел что-то спросить.
Хаксли выжал сок из колючей ветки и обтер им свое лицо.
— Ей нравится этот запах, — сказал он, засмеялся, отбросил ветку, повернулся и вошел в дом.
И закрыл за собой французское окно.
Дженнифер сидела в кровати, накрыв одеялом колени. Она посмотрела на Хаксли, освещенного лампой, ее лицо было непонимающим и встревоженным.
— Я хочу, чтобы ты рассказал мне, что происходит, — тихо, но твердо сказала она. Она смотрела него, смотрела на него в упор, впитывая его наготу. Он решил, что знает, о чем она думает: он выглядел не так, как тело, которое она только что чувствовала на себе. Он был толще, шире и не такой мускулистый.
— Это займет какое-то время.
— Тогда найди это время.
Он забрался в кровать, сел рядом с ней, повернулся к ней, волнуемый новым и сильным желанием, и потянулся рукой, чтобы выключить лампу.
— Сначала я бы хотел тебя поцеловать, — сказал он. — А потом я расскажу тебе все.
— Только один поцелуй. Но я очень злая, Джордж. И я хочу знать, что происходит…
ЧЕТЫРНАДЦАТЬ
Мальчики были в школе. Хаксли вошел в их комнату и какое-то время стоял, осматривая крайне впечатляющий беспорядок, который парни оставили после уикэнда, состоявшего из игр, драки подушками и чтения. Они делали модель лодки, и, несмотря на запрет отца, принесли модель в свою спальню. Пол, кровать и все остальное были покрыты кусочками тростника.
Он нагнулся и подобрал несколько листов белой бумаги с рисунками карандашом. Чертежи модели: грубые, но умелые, и он узнал воображение Кристиана, поработавшее здесь. Хаксли был впечатлен. Вид сверху, вид сбоку, вид сзади, поперечный срез…
Однако никакого признака самой лодки. Только претенциозный проект. Раньше они довольствовались маленькими деревянными моделями.
В комнате было тихо, и он на мгновение закрыл глаза, выгоняя из сознания запах нестиранных носков, который постоянно бил в нос, и привычно напрягая воображение. Он хотел почувствовать
Странная мысль, но он был уверен: мифаго Ясень создал один из мальчиков.
Он осмотрел их выдвижные ящики, в которых лежала мятая и скомканная одежда, гниющие огрызки яблок, дешевые бульварные романы и твердые как камни остатки сэндвичей — сделанных для полуночных праздников, — бок о бок с картинками, вырванными из журналов.
Наконец он нашел те деревянные кусочки и кость, которые оставила Ясень. Они, по-прежнему, лежали в кожаном мешочке. Хаксли положил их на стол и покатал по поверхности, вспоминая прошлую зиму, когда Снежная женщина оставила их у ворот.
Он подошел к кровати, сел на нее и уставился на магические предметы через комнату.