– Это пришлось согласовывать с Министерством иностранных дел, и Королева должна была дать свое разрешение. Дипломатически это было крайне сложно по самым разным причинам, – говорит он. – Но момент был совершенно необыкновенный: мы видели вместе двух принцев Уэльских. Я никогда этого не забуду. Это было довольно трогательно. Мы все сидели поодаль от них, и они смогли прекрасно пообщаться.
Принц Чарльз описал в своем дневнике этот «трагический» и необычный вечер. Он отметил, что герцог находился «в очень хорошей форме», что он пожаловался на свое строгое воспитание и «говорил о том, как сильно моя семья осложняет его жизнь последние тридцать три года». Герцогиня тем временем «порхала туда-сюда, как диковинная летучая мышь… Непростая женщина – совершенно несимпатичная и несколько поверхностная».
В следующем году по мере приближения визита Королевы здоровье герцога стремительно ухудшалось, он был практически прикован к постели. Почти наверняка у Королевы не будет больше возможности повидать своего дядю. Президент Помпиду, однако, был в ужасе от того, что герцог может умереть до или во время государственного визита, ему хотелось получить гарантии, что это не помешает королевскому турне. Соумс направил еще одну срочную телеграмму министру иностранных дел, в которой сообщил о беспокойстве президента и дал понять, что «отмена будет нежелательна». Мало кто мог что-то сказать наверняка, кроме личного врача герцога доктора Джина Тина. Итак, Соумс позвонил ему. Предупредив о серьезной угрозе «исхода миссии Королевы», он сделал несколько недвусмысленных намеков. Как позже вспоминал Тин, беседуя с биографом Майклом Блохом, «посол подошел к делу прямо и сообщил мне, что не произойдет ничего страшного, если герцог скончается до или после визита, однако его смерть во время визита станет политической катастрофой. Не могу ли я предоставить ему какую-либо точную информацию об ожидаемой кончине герцога». Врач, который, судя по всему, был неприятно поражен такими расспросами, ответил, что таких сведений у него нет.
Данный эпизод не только иллюстрирует, насколько расшатаны были нервы дипломатов накануне вступления Великобритании в Европу, но и служит пугающим напоминанием о смерти отца герцога. В ночь на 20 января 1936 года лейб-медик Георга V лорд Доусон Пеннский ввел королю смертельную дозу морфия и кокаина. Это означало, что о его кончине можно было официально объявить в The Times на следующее утро, а не в менее уважаемых вечерних газетах вечером того дня. Это вошло в историю как самый экстремальный пример управления королевскими новостями (когда в 1986 году подробности стали, наконец, известны, один из историков назвал это «убийством»). Неужели британское правительство всерьез предполагало, что герцог захочет оказать последнюю услугу своей стране? Это могло зайти слишком далеко. Однако старательный Соумс договорился, что врач герцога будет каждый вечер сообщать ему о здоровье пациента на протяжении всего визита Королевы.
Откровенные описания
В последние недели перед визитом Министерство иностранных дел приступило к подготовке информационных документов для Королевы. Неизвестно, сообщили ли они ей что-то, чего она еще не знала, однако конфиденциальные политические записки, отправленные во Дворец, дают очень полезное представление о мышлении британского правительства в то время. Оглядываясь назад на эпоху генерала де Голля, FCO придерживалось мнения, что его «грандиозное видение оказалось иллюзией», однако «приятные воспоминания об этом сохраняются». Преемник де Голля, напротив, был большим реалистом. «Взгляд президента Помпиду не сфокусирован на далеком горизонте», – сообщало резюме FCO и добавляло, что нынешний обитатель Елисейского дворца настроен заметно более про-британски, чем его предшественник. «Англофобия, столь модная в официальных кругах Франции, идет на убыль». Однако и речи не могло быть о каком-либо самодовольстве. Всего за четыре года до этого антикапиталистические студенческие бунты привели к всеобщим забастовкам и таким серьезным потрясениям в обществе, что президент де Голль на время бежал из страны, опасаясь революции. Документ FCO, одобренный самим сэром Кристофером, был определенно поэтическим: «Сохраняется опасность взрыва, подобного тому, что случился в 1968 году. Французы время от времени опасливо поглядывают через плечо, особенно в мае, когда бродят призраки[230]».
Еще более красочны представленные FCO конфиденциальные описания главных игроков команды французов. Если бы некоторые из них просочились в прессу до визита Королевы, возможно, она так и не пересекла бы Ла-Манш, тогда как заявка Великобритании на вступление в Общий рынок могла быть резко отклонена. Министерство иностранных дел выражалось без обиняков. О премьер-министре Франции Жаке Шабан-Дельмасе язвительно написали так: «Его обаяние и франтовство (культивируемые почти как фетиш) компенсируют его тщеславие и обидчивость перед лицом критики. Возраст и сложная работа несколько преуменьшили его славу дамского угодника, но глаз у него по-прежнему остер и быстр. С первой женой он развелся. Вторая погибла в автокатастрофе. Ничуть не унывая, он, как ожидают, скоро вступит в третий брак с дамой, за которой сейчас увивается, – супругой пожилого врача».
Не пощадили даже Мориса Шумана, англомана, министра иностранных дел Франции и хорошего друга Эдварда Хита. В сообщении FCO отмечалось, что на него «сильно повлияло» его пребывание в Лондоне в годы войны вместе с де Голлем. «Его вера в то, что Европа не может считаться полной без Британии, восходит именно к тому времени». Однако урон его репутации наносили «политическая слабость и корыстолюбие… Он любит, когда его любят, и полюбить его проще, чем уважать». Госпожа Шуман, добавлялось в нем, «приятно тиха и непритязательна, но обладает живым умом и является приятной собеседницей».
В адрес министра административных реформ Роджера Фрея прозвучал достаточно двусмысленный комплимент. Хотя он «слишком аккуратно одевался и тщательно следил за собой», он также был наделен определенной харизмой в духе историй о Джеймсе Бонде: «В мягкости его манер и холодной голубизне глаз есть нечто, неизбежно напоминающее зловещие персонажи романов Яна Флеминга. Доверия он не внушает».
Что же касается состава кабинета министров Франции, отмечалось, что лишь один человек стоит в нем выше всех остальных – министр финансов Валери Жискар д’Эстен. «Холодный и расчетливый характер» и «изрядная степень социального высокомерия» сделали этого политика, известного под прозвищем «Кактус», «нечувствительным к другим людям». Доклад FCO продолжался так: «Он способен, как хорошо показывает его карьера, совершать серьезные ошибки в политических суждениях, в частности в выборе времени. Учитывая подобные недостатки, примечательно, что он теперь занимает один из ключевых постов во французской политике. Это почти напрямую связано с его сочетанием быстрого ума, энергии и практических способностей». Если судить о явных притязаниях Жискара на пост президента, похоже, с ним мало кто мог конкурировать. «На уровне интеллекта ему нет равных, так что соперников у него почти нет», – отмечали составители доклада, высоко оценив его способность произносить самую сложную бюджетную речь, не заглядывая в бумаги. Документ FCO заканчивался ледяным выводом: «Женат, супруга богатая и красивая, и он не всегда хорошо с ней обращается». Четыре года спустя Жискар и его супруга Анн-Амуан стали гостями Королевы, прибыв в Букингемский дворец с государственным визитом.
Но ому же предстояло принимать Королеву в этот раз? В документах Министерства иностранных дел содержится такой же клинически откровенный анализ характеров французского президента и его жены. «Отец месье Помпиду – сын крестьянина, ставший сельским учителем, – начиналось составленное FCO досье, исходившее снобизмом в духе прежних времен. – Он совмещает хитрость и недоверчивость уроженца Оверни с учтивостью сотрудника банка Ротшильда[231]». О его жене Клод, которая, по-видимому, бывала более счастлива, оказываясь в обществе современных художников, а не политиков, или занимаясь восстановлением старых ферм, документ сообщал, что ее жизнь омрачают «сплетни и недомолвки». «Госпожа Помпиду застенчива, у нее несколько богемные вкусы, – говорилось в докладе. – В последние годы ее жизнь отдалилась от жизни ее мужа. Она преданно поддерживает его в его новой роли, и, возможно, в золотой клетке ей живется не слишком счастливо».
Bienvenue[232]
Если первый визит Королевы в Париж в 1948 году пришелся на период изнуряющей жары, в полдень 15 мая 1972 года, когда Королева прибыла в столицу Франции, она определенно была одета недостаточно тепло. Холодный прерывистый дождь заставил ее порадоваться тому, что она надела коричневое пальто с поясом поверх коричневого с белым платья без рукавов от Харди Эмис. Люди, выстроившиеся вдоль улиц, чтобы посмотреть, как Королева проезжает мимо в своем лимузине – гибриде Citroеn-Maserati, – практически ничего не видели, пока почетный кортеж не доехал до Дома инвалидов, после чего дождь несколько ослабел, и в машине убрали крышу. Толпа была не такой большой и не такой неуправляемой, как во время предыдущих визитов. Это мало волновало таких обозревателей, как Чарльз Харгроув из The Times. Этот государственный визит не только стал «исторической вехой» для президента Помпиду, но и «заставил британцев уверенно ощутить себя членами новой Европы и избавил их от беспокойства по поводу цен на масло». По мнению The Times, государственный визит Королевы в 1957 году был почти эпизодическим, хотя народу в тот раз собиралось больше. «Сейчас контекст совершенно иной, – заявляла The Times, – и значение его неизмеримо важнее».
