Роберт Хардман – Елизавета II. Королева мира. Монарх и государственный деятель (страница 81)
Следующий проект речи от
Как только этот текст дошел до Букингемского дворца в апреле 1972 года, как Личный секретарь Королевы Мартин Чартерис начал его переделывать. Он беспощадно избавился от всех заявлений, который могли бы прозвучать высокомерно и враждебно по отношению к аудитории Содружества. Среди таких формулировок была и фраза «Европа – с ее преобладающей долей в мировой торговле, с ее уникально сложным устройством».
Из текста будущей речи были вычеркнуты любые высказывания, на основании которых можно было бы предположить, что сама Королева разделяет увлечение европейским проектом своих высокопоставленных дипломатов и премьер-министра. Министерство желало, чтобы она сказала: «Мне доставляет большое удовлетворение мысль об умножении связей между нашими двумя странами». Одним росчерком рассудительный Чартерис свел это к следующей формулировке: «Связи между нашими двумя странами умножаются с каждым днем». Таким образом, личное восприятие ловко превратилось в простой факт. 28 апреля Чартерис отправил своей проект речи обратно в Министерство иностранных дел, сопроводив его письмом, в котором ясно давал понять, что нельзя исключить и дальнейшее редактирование речи Королевой. «Королева, конечно, может внести значительные изменения в текст». Пора было покончить с общепризнанным мнением о том, что Королева готова зачитать вслух даже телефонный справочник, если премьер-министр вложит его ей в руки. В данном случае самый высокопоставленный из ее представителей заявил, что она без колебаний готова внести «значительные» изменения в формулировки своего правительства. Так и произошло.
4 мая Чартерис прислал в Министерство переработанный самой Королевой проект речи. Как позже заметил Соумс в своей депеше, Королева невероятно тщательно подобрала слова. Исчезло упоминание об «общем начинании, в котором не будет доминировать ни одно правительство отдельно взятой страны». Исчезло «партнерство, единогласно выражающее свое мнение о великих делах и объединяющее гений многих». Что еще важнее, теперь в речи не было никакого упоминания о «поворотном моменте истории».
В заключительном разделе речи можно заметить еще один пример редактирования рукой Королевы. В более ранних проектах была фраза: «Я рада, что наши две страны обрели это общее ощущение цели». Вместо этого Королева предложила такую формулировку: «Я надеюсь, что наши страны обретут общее ощущение цели». Иными словами, пока они еще не обрели его, и Королева была этому совсем не рада.
Если чиновники Министерства иностранных дел и были недовольны такой разбавленной версией составленного ими панегирика Европе, министр иностранных дел не планировал раскачивать лодку. Сэр Алек Дуглас-Хьюм заявил, что вполне доволен. «Еще одна великолепная речь, – пометил он на своей копии проекта речи за несколько дней до начала визита. Его единственный вопрос касался другой речи, которую Королеве предстояло произнести на второй день своего турне перед городским советом Парижа в городской ратуше. В этой речи была строчка: «Большая часть судеб Европы течет в Лондоне и Париже, подобно их рекам». «Очень хорошо, – вежливо прокомментировал сэр Алек. – Но точно ли судьба течет, подобно реке? Не могу с уверенностью утверждать!»
Версаль
Отреставрированный Версальский дворец редко выглядел так блестяще со времен Марии-Антуанетты. Когда визит был закончен, сэр Кристофер Соумс написал министру иностранных дел: «Версаль в тот вечер казался восстановленным именно для тех целей, ради которых он был построен, он был сбывшейся мечтой об исчезнувшем королевском великолепии». Президент Помпиду распорядился показать гостям балет – укороченную версию призрачной «Жизели», – а затем провел Королеву через Галерею Котелля в зал, где был накрыт обед на 150 персон за столом, освещенным 480 канделябрами.
Однако оставалось еще немало лет до того, как этикет позволит произносить речи до начала банкета. В 1972 году этикет по-прежнему предписывал проявлять красноречие только после обеда. Королеве и президенту Помпиду подали фуа-гра из Перигора[234] (и
Президент Помпиду в начале своей речи заверил Королеву в «единодушной дружбе и уважении» со стороны народа Франции – чувствах, основанных на «глубокой симпатии к человеку, который несет бремя Короны с такой грацией и достоинством».
Назвав Британию и Францию «двумя старейшими нациями Европы» (заявление, после которого многие страны могли бы обоснованно оспорить), он вспоминал о временах, когда две эти страны были «на ножах и в то же время испытывали страстное притяжение друг к другу». Сотрудники комитета Министерства иностранных дел по составлению речей так нервничали из-за возможных упоминаний о генерале де Голле, что даже порекомендовали Королеве вообще не произносить его имени, если только президент Помпиду не сделает это первым. Кристофер Эварт-Биггс, бывший тогда советником британского посольства[236], предупредил, что это было бы «бестактно». Однако президент Помпиду не собирался воздерживаться от упоминаний своего предшественника.
– Мы не должны забывать, что в 1940 году, когда Франция была буквально задавлена гитлеровской мощью, только Британия отказалась сдаться и спасла свободу мира, – заявил он. – Мы не забудем, что, приняв генерала де Голля на своей земле, вы дали возможность сначала «Свободной Франции», а затем и всей Франции продолжать борьбу.
Не обошлось и без красноречивой прямолинейности.
– Кажется, еще не так давно ваша страна рассматривала Экономическое Сообщество как одно из тех континентальных альянсов, которые в течение более чем трех столетий Британия упорно и успешно старалась разрушить. Со своей стороны, Франция видела в Британии страну, решительно обращенную к океану, то есть находящуюся на краю Европы. Теперь мы убедили друг друга в обратном. Впервые за более чем десять столетий народы страны Западной Европы, от Норвежского моря до Средиземного, решительно поддерживают идею экономической интеграции и политического сотрудничества.
Теперь не может быть никаких «запоздалых мыслей», твердо сказал он. Прошло всего чуть более четырех десятилетий, и стало ясно, что он был совершенно неправ. Однако в тот вечер
Наконец, Королева поднялась, чтобы обратиться к гостям с речью, которая к этому времени подверглась более тщательной дистилляции, чем пятизвездочный коньяк. Некоторые – хотя и не все – сделанные ей поправки были приняты. Министерству иностранных дел удалось вернуть кое-какие из своих формулировок. В своем варианте речи Королева написала: «Теперь существует надежда, что нашим старинным взаимоотношениям может быть придано новое измерение». В тот вечер слова «может быть» заменили на «будет». И Министерство иностранных дел значительно улучшило то, что сегодня назвали бы «масштабным предвидением» – в конце концов, в речи остался «поворотный момент истории». Кто настоял на том, чтобы снова вернуть в речи эту строчку? Возможно, сам премьер-министр? Последнее слово в таких делах всегда остается за Даунинг-стрит. В конце битвы проектов речи между самым еврофильским правительством Британии и от рождения осторожной Королевой и ее придворных оказалось, что их силы равны. В речи был раздел, который не претерпел никаких изменений, получил одобрение всех составителей. Это было замечание, которое привнесло в тот вечер столь желанную нотку веселья.
– Пусть при движении мы придерживаемся левой или правой стороны дороги, – сказала Королева. – Но мы движемся в одну сторону.
Хотя с речами было покончено, вечер, конечно, продолжался. Главы двух государств прошли в Зеркальную галерею Версаля на послеобеденный прием, куда были приглашены 2000 человек. «Великолепный прием в Зеркальной галерее омрачили лишь прожекторы телевизионщиков и толкотня выдающихся французов и француженок, локтями пробивавшихся поближе к Королеве и герцогу Эдинбургскому», – сообщал в своем отчете сэр Кристофер Соумс. Французские СМИ были очарованы. По словам
Vive la différence[237]
Тон визита был уверенно заявлен. Теперь настало время для обеих сторон насладиться атмосферой и взаимным восхищением. На следующий день Королеву чествовали в ратуше, где она выступила перед городским советом Парижа. В тех же самых комнатах, где Эдуард II объявил в 1904 году о формировании Антанты, Королева обратилась к Парижу с несколькими цветистыми фразами, которые она и ее советники ранее вычеркнули из текста речи на государственном банкете накануне вечером.