Роберт Хардман – Елизавета II. Королева мира. Монарх и государственный деятель (страница 27)
Сигналы тревоги
С самого начала сотрудники Министерства иностранных дел, планировавшие визит, старались, чтобы все во Дворце и в Уайтхолле знали, с каким обидчивым эгоистом имеют дело. Это был человек с таким тщательно контролируемым культом личности, что румынские СМИ не могли упомянуть даже рост Чаушеску (167 см) из-за страха репрессий. Британские дипломаты предложили несколько смехотворных рекомендаций, о чем не следует заговаривать в присутствии президента. Нельзя было никак упоминать бывшую королевскую семью Румынии (ибо в таком случае «нынешний режим может предстать в не слишком выгодном свете»). Румынов следует именовать не «восточноевропейцами», а «
Министерство иностранных дел также получало сигналы предупреждения о ненадлежащем поведении в стиле Мобуту. В марте 1978 года Дэвид Ламберт получил от Айвора Роулинсона из южноевропейского отдела
– Возможно, если он приедет, мы могли бы устроить ему прыжки с парашютом в компании принца Уэльского!
Служащие дворца жаловались Роджеру дю Буле, что свита главы Румынии слишком многочисленна. В середине марта румынский посол сообщил, что Чаушеску планирует привезти с собой пятьдесят пять человек, включая десять любимых журналистов, экипаж своего самолета и четырех дополнительных телохранителей, которые должны будут жить с ним рядом во Дворце. Штат Королевы ответил, что этим прихлебателям придется ночевать в другом месте, потому что даже Букингемский дворец не сможет вместить столько гостей.
Тем временем попытки заполучить почетную степень были безуспешны. 7 апреля Кеннет Скотт отправил в британское посольство в Бухаресте еще одну скверную новость: отказ получен и из Университета Саутгемптона. Однако Дэвид Ламберт из восточноевропейского отдела
24 апреля посол Британии Реджи Секонде прислал две очень откровенные телеграммы, в которых описал собирающихся к Королеве гостей. В первой телеграмме, адресованной министру иностранных дел Дэвиду Оуэну (для передачи во Дворец), был приведен откровенный, хотя и не лишенный лести, портрет Чаушеску. «Он самый абсолютный диктатор, какого только можно найти в современном мире», – предостерегал посол, добавляя, что Елена Чаушеску – «гадюка», их дети «безответственны», а бесконечные речи Чаушеску перед раболепными, скандирующими партийными аппаратчиками представляют собой нечто среднее между речами Адольфа Гитлера и сюжетом Джорджа Оруэлла. «Зловещий аспект заключается в том, что такой проницательный и опытный государственный деятель, как Чаушеску, способен принимать такое организованное поклонение. Все это слишком напоминает 1938 и 1984 годы[91]», – писал Секонде. Он предупредил о «злополучных» событиях во время некоторых предыдущих поездок президента, в том числе в ходе визита в Бельгию, где его охранники избивали местных жителей и «дрались из-за мест за обеденным столом». С другой стороны, Чаушеску был «благосклонно настроен к Британии, и, несмотря на приступы беспокойства, есть все шансы, что он сдержит инстинктивное для него побуждение взорваться, если кто-то вызовет его гнев или если его спровоцирует прием со стороны общества». Секонде заключал: «Нам повезло, что у руля сейчас президент Чаушеску. Он отважен, мыслит независимо и готов на переговоры с Западом во всех сферах». На этой телеграмме один из высокопоставленных чиновников криво написал: «Помогите!»
Секонде также отправил Роджеру дю Буле кое-какие полезные разведданные из Америки по поводу протокола. По итогам визита Чаушеску в США Секонде получил инструкцию американского посольства в Румынии о том, как следует вести себя с таким привередливым гостем. Во-первых, ни в коем случае не произносить благодарственную молитву перед приемами пищи. «Он не потерпит никаких отсылок к религии», – написал Секонде, и сообщил, что на одном из мероприятий в Америке во время благодарственной молитвы Чаушеску просто вышел из комнаты и вернулся позже. «Очень важно, чтобы госпожа Чаушеску осталась довольна, – добавил он. – Мадам обожает шопинг. Она, по-видимому, расплачивается, но вопрос оплаты следует разъяснять открытым текстом; она с радостью принимает все, что ей дарят». Другое дело – свита: «У американцев были некоторые проблемы с румынским авангардом, который раздавал бесстыдные указания о том, куда надлежит доставить меховые манто и пр.». Чаушеску также очень чувствительно воспринимает любое снисходительное отношение – это его свойство посол Британии называл «нетерпимостью к покровительству», – хотя его расположения без труда можно добиться экстравагантным церемониалом и внушительным приличным почетным караулом.
Золотое правило, которое должно было соблюдаться во все времена, заключалось в необходимости изобильной лести. «Постоянные восхваления мудрости Чаушеску как государственного деятеля будут весьма уместны, – советовал Секонде. – Лучшей смазки не найти, ее можно подливать в неограниченном количестве». Рекомендации посла распространили в Министерстве иностранных дел и Букингемском дворце.
– Полезно, – отметил Кеннет Скотт, который в дальнейшем в один прекрасный день оказался во Дворце в качестве заместителя Личного секретаря Королевы.
Он быстро передал все эти советы лорд-мэру Лондона Питеру Ваннеку, который гадал, что сказать в традиционном приветствии высокому гостю. Лорд-мэр прислал Скотту для утверждения проект своей речи. Признавая «широко известную повсюду репутацию Чаушеску как опытного государственного деятеля мирового масштаба», лорд-мэр добавил, что госпожа Чаушеску является «не только ученым и инженером-химиком, получившим международное признание, но и великой защитницей прав женщин». Самый злой сатирик не подкопался бы к этой полной лести речи, заканчивавшейся цитатой из Теодора Рузвельта: «Нам нужны лидеры, которым… дарованы великие видения, способные воспламенить людей огнем их собственных пылающих душ. Вы, сэр, именно такой человек». Даже Кеннет Скотт почувствовал, что это уже слишком. «Не так, как написал бы я, – пометил он на проекте речи, – но, может быть, мы все будем слишком пьяны и ничего не заметим!» Гипербола лорд-мэра, однако, бледнела перед тем бредом, который развернулся после.
Накануне любого государственного визита британское посольство, как правило, отправляло во Дворец информацию о свите высокопоставленного гостя. Эндрю Бернс, первый секретарь посольства в Бухаресте, охарактеризовал госпожу Чаушеску кратко и емко – «ограниченная пуританка», – но с большей откровенностью описал других членов ближайшего окружения президента. Ион Аврам, «министр машиностроительной индустрии» – «невысокий, толстый и лысый; довольно веселый человек, под неказистой внешностью которого скрыт недюжинный ум». Особого внимания, однако, заслуживал Николае Экобеску, глава протокольного отдела. Помимо того, что во время многих зарубежных поездок он причинил «значительный ущерб», он также нередко «активно прибегал к физическому насилию, стремясь помешать послам или журналистам приблизиться к президенту без необходимости».
И тут свершилось дипломатическое чудо. Наконец-то одно из учебных заведений Британии решило, что мадам Чаушеску достойна академических лавров. 3 мая профессор Теренс Берлин из Политехнического университета Центрального Лондона написал Дэвиду Ламберту, что Ученый совет намерен вручить первой леди не только почетную степень, но и звание почетного профессора.
– Мы не предвидим никаких проблем, – уточнил он.
Затем пришли и другие хорошие новости. Хотя Йоркский университет отказался оказать гостье эту честь, профессор химии Ричард Норман из этого университета был президентом Королевского Химического института. Занимая этот пост, он был абсолютно уверен, что сумеет убедить своих коллег-химиков, что им надо не просто присудить первой леди почетную награду, но и принять ее в свои ряды. Как только известие об этом достигло Бухареста, госпожа Чаушеску немедленно приняла оба предложения и отменила запланированные в программе ее пребывания посещения учебных заведений.
Всего за несколько дней до прибытия румыны продолжали требовать, чтобы Великобритания раболепствовала перед президентом, льстя его самолюбию. Как отмечал британский посол Реджи Секонде, Чаушеску всегда нравилось завершать любой визит «бесконечной и напыщенной Совместной декларацией». Кроме сделки с самолетами, других поводов для декларации не было, но Джеймс Каллаган и его министры были счастливы поучаствовать и в этой шараде[92]. Итак, на Даунинг-стрит составили несколько бессмысленных «меморандумов о взаимопонимании» на тему важности связей в области культуры и образования. Однако документы Кабинета министров свидетельствуют о том, что не было практически никаких попыток упомянуть ситуацию с правами человека в стране, где пытки и преследования были обычным явлением. Министерство иностранных дел не высказало протеста, когда румыны передали составленный ими список нежелательных диссидентов и «ирредентистов»[93], которых они требовали выслать из Британии на время своего визита. Румынское правительство даже предупредило британские власти о наличии «венгерского» члена в Палате лордов, лорда Балоге, опасаясь, что он может причинить неприятности. Вместо того чтобы отвергнуть столь бесстыдное оскорбление британского правосудия, министр иностранных дел лорд Горонви-Робертс просто «был рад получить эту информацию». Что же касается лорда Балога, министр заверил румын, что «британские парламентарии не станут вести себя недостойно».