Роберт Ханс – Монастырь с привидениями (страница 11)

Настоятель поднял чашу и предложил тост за здоровье двух почетных сотрапезников. Это послужило сигналом для монахов, расположившихся за четырьмя длинными столами напротив: они с готовностью схватились за палочки. Судья Ди заметил, что Куань Лай, его жена и две актрисы сидят за отдельным столом у входа. К ним присоединился и Дао Гань. Мо Модэ нигде не было видно.

Судья с сомнением уставился на холодную жареную рыбу, которую настоятель положил ему на блюдо. Клейкий рис с изюмом тоже выглядел не слишком аппетитно. Чтобы как-то скрыть отсутствие энтузиазма, он заметил:

— Я-то считал, что в даосских монастырях не подают ни рыбы, ни мяса.

— Мы действительно строго соблюдаем монашеские правила, — с улыбкой отвечал настоятель. — Мы воздерживаемся от всех опьяняющих напитков: моя чаша наполнена чаем. Но отнюдь не ваша! Это единственное исключение для наших почетных гостей, но мы строго придерживаемся вегетарианской диеты. Эта рыба — из соевого творога, а то, что выглядит как жареный цыпленок, изготовлено из муки на кунжутном масле.

Судья Ди растерялся. Он не был гурманом, но предпочитал по меньшей мере знать, что он ест. Он заставил себя проглотить кусочек рыбы из соевого творога и едва не подавился. Поймав выжидательный взгляд настоятеля, он сказал:

— Действительно, очень вкусно. У вас великолепные повара!

Он быстро осушил чашу: подогретое рисовое вино было неплохое. Поддельная рыба с его тарелки грустно уставилась на него своим единственным глазом, каковым на самом деле была маленькая сморщенная черносливина. Судья невольно вспомнил о забальзамированном настоятеле и сказал:

— По окончании трапезы мне бы хотелось осмотреть храм, а также склеп под Святилищем, и помолиться за упокой души вашего предшественника.

Настоятель опустил пиалу с рисом и медленно произнес:

— Я буду рад показать вашей чести храм. Но, к сожалению, склеп можно открывать только в определенные дни при сухой погоде. Если мы откроем его сейчас, то влажность в склепе повысится, что пагубно скажется на забальзамированном теле. Конечно, почти все внутренности были удалены, но некоторые органы, оставшиеся в нем, все еще подвержены разложению.

От таких медицинских подробностей судья окончательно утратил аппетит. Он поспешно осушил еще одну чашу вина. Повязка на голове делала свое дело: пульсирующая головная боль несколько ослабла, но во всем теле ощущалась ломота и боль; судью подташнивало. Он с завистью посмотрел на Сунь Мина, который ел с явным удовольствием. Сунь допил вино, вытер губы горячей влажной салфеткой, поданной послушником, и сказал:

— Покойный настоятель Нефритовое Зерцало был одаренным человеком. Он отлично знал все священные тексты, прекрасно владел искусством каллиграфии и великолепно рисовал животных и цветы.

— Мне бы очень хотелось увидеть его работы, — вежливо сказал судья Ди. — Я полагаю, в здешней библиотеке немало его рукописей и рисунков?

— К сожалению, нет, — ответил настоятель. Согласно его завещанию, все картины и рукописи пришлось похоронить вместе с ним в склепе.

— Похвальная скромность! — одобрительно отозвался наставник Сунь. — Впрочем, сохранился его последний рисунок, на котором он запечатлел своего кота. Сейчас этот рисунок висит в одном из боковых залов храма. После ужина я покажу его тебе, Ди.

Судья не испытывал ни малейшего желания смотреть на кота покойного настоятеля, тем более, что в храмовом зале наверняка должно быть чертовски холодно. Но он заверил Суня, что это будет ему весьма приятно.

Сунь и настоятель с удовольствием принялись за густой коричневый бульон. Судья Ди подозрительно потыкал палочками в кусочки непонятного происхождения, плававшие на поверхности. У него не хватало решимости отведать похлебку. Он ломал голову, на какую бы тему завести беседу, и наконец ему удалось сформулировать пару глубокомысленных вопросов о внутренней структуре даосской церковной организации. Но настоятель, очевидно, не был расположен к подобной беседе и ограничился несколькими краткими пояснениями.

Судья испытал облегчение при виде старосты, казначея и Цзун Ли, приблизившихся к столу и предложивших какой-то тост. Затем он поднялся и направился к их столу с ответным тостом. Заняв место напротив поэта, судья понял, что молодой человек выпил чересчур много теплого вина: лицо его раскраснелось, он пребывал в приподнятом настроении. Староста сообщил судье, что два служки-мирянина уже заменили сломанную ось, конюхи почистили и накормили лошадей, — на следующее утро высокопоставленный гость сможет продолжить путешествие — разумеется, если не пожелает продлить свое пребывание в монастыре.

Судья Ди искренне поблагодарил его. Староста пробормотал в ответ какие-то угодливые слова, поднялся и с извинениями откланялся. Ему и казначею предстояло закончить приготовления к вечерней службе.

Оставшись наедине с поэтом, судья сказал:

— Я не вижу здесь госпожи Бао с дочерью.

— С дочерью? — тяжело ворочая языком, переспросил Цзун Ли. — Вы действительно способны поверить, господин, чтобы такая утонченная хрупкая барышня была дочерью столь грубой толстой бабищи?!

— Бывает, что время вытворяет с людьми удивительные вещи, — уклонился от прямого ответа судья.

Поэт икнул.

— Извините меня, — сказал он. — Они пытаются отравить меня своей мерзкой пищей. У меня от нее расстраивается желудок. Позвольте заверить вас, правитель, что госпожа

Бао никакая не знатная дама! А отсюда следует логический вывод, что Белая Роза не ее дочь. — Покачивая перед судьей пальцем, он спросил с видом заговорщика: — А откуда вам знать, не заставляют ли бедную девушку стать монахиней?

— Это мне неизвестно, — ответил судья. — Но я могу спросить об этом ее саму. Где они могут быть?

— Вероятно, ужинают у себя наверху. Впрочем, это вполне разумная предосторожность, не выставлять же скромную девушку под жадные взгляды этих похотливых монахов. По крайней мере, в данном случае эта толстая баба поступила мудро.

— Но она же не препятствовала девушке предстать перед вашим взором, мой друг, — заметил судья Ди.

Не без некоторого усилия поэт выпрямился.

— Мои намерения, господин, — высокопарно заявил он, — исключительно благородны!

— Рад это слышать, — сухо парировал судья. — Кстати, мне хотелось бы увидеть склеп, о котором вы упоминали. Но настоятель только что сообщил мне, что в это время года открывать его нельзя.

Цзун Ли уставился на судью мутным взором, затем спросил:

— Он вам такое сказал?

— А вы сами были в этом склепе?

Поэт быстро оглянулся на настоятеля и прошептал:

— Еще не был, но собираюсь. Я подозреваю, что беднягу отравили. Точно так же, как теперь пытаются отравить вас и меня! Запомните мои слова!

— Вы пьяны! — презрительно бросил ему судья Ди.

— А я этого и не отрицаю, — спокойно согласился Цзун. — Единственный способ сохранить рассудок в этой покойницкой. Но позвольте заверить вас, господин, что прежний настоятель не был пьян, когда писал письмо моему отцу, последнее письмо, как раз перед тем, как умереть, извините, — перед тем, как переместиться.

Судья вскинул брови.

— Вы хотите сказать, прежний настоятель упоминал в своем письме, что его жизни что-то угрожает?

Цзун Ли утвердительно кивнул и отпил большой глоток вина.

— А он написал, кто ему угрожает? — снова спросил судья.

Поэт резко опустил свой кубок и, недовольно покачав головой, предупредил:

— Не понуждайте меня к заявлениям, чтобы мне потом не предстать перед судом за ложные обвинения, правитель. Я разбираюсь в законах.

Наклонившись к судье, он торжественно произнес, понизив голос:

— Подождите, пока я соберу доказательства!

Судья Ди в молчании поглаживал бороду. Молодой человек вызывал у него раздражение, но отец-то его был прославленным человеком, уважаемым и в чиновных, и в ученых кругах. Если покойный настоятель перед смертью действительно написал такое письмо Цзуну-стар-шему, то это дело требовало дальнейшего расследования. Он спросил:

— А что по этому поводу думает нынешний настоятель?

Поэт ухмыльнулся. Глядя на судью затуманенным взором, он сказал:

— Спросите его сами, правитель! Возможно, вам он не солжет!

Судья Ди поднялся — молодой человек был очень пьян.

Когда судья вернулся к своему столу, настоятель с горечью произнес:

— Похоже, что поэт Цзун снова напился. Как он не похож на своего покойного отца!

— Я слышал, господин Цзун был попечителем этого монастыря. — Судья сделал глоток крепкого чая; трапеза приближалась к концу.

— Совершенно верно, — подтвердил настоятель. — Какое это было замечательное семейство, ваша честь! Дед нашего поэта был кули в деревушке на юге страны. Он усаживался на улице под окнами деревенской школы и выучился писать, повторяя на песке иероглифы, которые учитель чертил на доске в классе. После того, как он сдал экзамены в родной деревне, несколько лавочников собрали деньги, чтобы он мог продолжить обучение, и ему удалось победить на экзаменах в провинции. Затем он был назначен наместником, женился на девушке из обедневшей знатной семьи и закончил свои дни в должности управляющего провинции. Наш попечитель, господин Цзун, был его старшим сыном. Он с отличием выдержал все экзамены, женился на дочери состоятельного торговца чаем и завершил свое восхождение по служебной лестнице в должности губернатора провинции. Он умел разумно вкладывать деньги и оставил семье огромное состояние.