Роберт Грейвс – Белая Богиня (страница 135)

Доктор Барнс приводил истории Ноева ковчега и Ионы, проглоченного китом, как пример очевидной бессмыслицы, одновременно предупреждая своих коллег-епископов, что лишь немногие образованные люди буквально воспринимают рассказ о чудесах Иисуса. Чисто агностическая точка зрения: «Может быть, он и вознесся на небо, это нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть» – сменилась пусть не высказываемой открыто, но однозначно враждебной: «С точки зрения науки это невозможно». Физик-ядерщик из Новой Зеландии недавно уверял меня, что непоправимый удар христианству был нанесен в 1945 г.: один из фундаментальных догматов Церкви, а именно догмат о том, что физическое тело Иисуса утратило материальную природу при вознесении, по словам физика-ядерщика, был однозначно опровергнут бомбардировкой Хиросимы и Нагасаки – всякий знакомый хотя бы с азами науки поймет, что подобный распад вещества вызвал бы взрыв, способный уничтожить весь Ближний Восток.

Теперь, когда о противоречиях науки и религии заговорили ученые, у христианства остается мало шансов сохранить контроль над правящими классами. Единственный выход для него заключается в том, чтобы отделить историческую часть церковной доктрины от мифической, то есть отличить исторического Иисуса Назаретянина, Царя Иудейского, от столь же значимого мифического Христа, Сына Человеческого, который единственно придает неопровержимый смысл догмату о непорочном зачатии, о вознесении и представлению о чудесах. Если это произойдет, христианство превратится в религию, основанную исключительно на таинствах, а Христос, избавленный от преходящей исторической сущности, столь же благоговейно преклонится перед Святой Девой, Царицей Небесной, сколь и исторический Иисус Назаретянин – перед своим Непостижимым Отцом. Вероятно, ученые будут приветствовать эти кардинальные изменения, так как они удовлетворят психологические потребности большинства, позволят избежать всяческого антинаучного абсурда и принесут цивилизации успокоение, ведь христиан неизменно тревожило приближение конца времен, постулируемое Евангелием и вызывающее у человечества чувство духовной бесприютности. Путая языки прозы и мифа, авторы Евангелия объявили, что христианам наконец даровано последнее откровение: все должны покаяться, презреть мир и смириться пред Господом в ожидании близящегося Страшного суда. Мистический Христос, рожденный Девой и рассматриваемый вне контекста иудейской эсхатологии и Палестины I в. н. э., может вернуть религии самоуважение.

Впрочем, в нынешних условиях такие изменения невозможны: любая неоарианская попытка увидеть в Христе не Бога, а всего лишь человека, вызовет сопротивление, ибо в какой-то мере лишит значимости его этическое послание любви и мира. Кроме того, миф о Матери и Сыне столь тесно связан с природным годом и его циклом повторяющихся явлений, наблюдаемых в животном и растительном мире, что вряд ли придется по вкусу убежденному горожанину. Ведь ему о смене времен года сообщают лишь возросшие или уменьшившиеся счета за газ и электричество, он реагирует на нее, лишь надевая или снимая теплое белье. Он рыцарственно относится к женщинам, но мыслит исключительно прозаически; единственная разновидность религии, способная чем-то его привлечь, отличается логичностью, высокой нравственностью и высоким же уровнем абстрактности, которая льстит его интеллектуальной гордыне и чувству превосходства над дикой природой. Богиня – не горожанка: она повелительница диких тварей и обитает на вершинах поросших лесом холмов, она – Венера Клуакина («очищающая миртом»), а не Венера Клоакина («покровительница сточных труб»), каковой она впервые сделалась в Риме, и хотя горожанин стал настаивать на том, что не всю землю следует отдавать под застройку, и готов обсуждать децентрализацию (возведение вместо больших городов множества мелких населенных пунктов на значительном расстоянии друг от друга), цель его – в том, чтобы урбанизировать сельскую местность, а не придать деревенский облик городу. Сельское хозяйство быстро переводится на промышленные рельсы, а в Англии, социальной лаборатории, где проводятся самые хладнокровные и бестрепетные эксперименты в мире, невзирая на протесты защитников «зеленых поясов», парков и частных садов, уничтожаются все заповедные места, хоть сколько-нибудь напоминающие о древних празднествах в честь Матери и Сына. И только в глухих уголках Южной и Западной Европы, в сельской местности, до сих пор живо ощущение их непреходящей значимости.

Нет, выхода из этого кризиса не будет, пока по какой-то причине не произойдет коллапс промышленной системы, как это уже чуть было не случилось во время Второй мировой войны, и природа снова властно не заявит о себе, скрыв руины прежнего мира под травами и деревьями.

В то время как протестантские церкви в муках выбирают или либеральное богословие, или фундаментализм, власти Ватикана решили нынешние проблемы следующим образом. Внутри Католической церкви они поддерживают два противоположных направления мысли: авторитарное, то есть основанное на непререкаемой власти отца, то есть логическое, необходимое священнику для того, чтобы управлять паствой и не допускать свободомыслия, и мифическое, то есть основанное на благой власти матери, то есть надлогическое, необходимое как уступка богине, без которой Протестантская церковь постепенно утрачивает романтический ореол. Католические иерархи признают в ней живое, изменчивое, издревле существующее наваждение, глубоко укорененное в коллективной памяти европейских крестьян и не изгоняемое никакими силами; однако в равной мере они осознают, что нынешняя цивилизация по сути своей городская, а посему авторитарная и патриархальная. Без сомнения, в последние годы почти во всем западном мире женщина сделалась главой семьи, она распоряжается домашним бюджетом и может выбрать едва ли не любую карьеру и занять едва ли не любой пост, однако крайне маловероятно, что она отвергнет современную общественную систему, в основе своей патриархальную. При всех недостатках этой системы женщина пользуется в ее рамках большей свободой действий, чем та, что осталась у мужчины, и хотя она, быть может, и чувствует, что эта общественная система должна коренным образом измениться, она не торопит и не предвосхищает эти изменения. Ей проще и дальше вести придуманную мужчинами игру, пока эта игра окончательно не утратит смысла или пока не прискучит ей и она не сбросит маску покорности и любезности. Ватикан настороженно выжидает.

Между тем наука тоже переживает трудности. Научные исследования сделались столь сложными и требуют столь великого арсенала технических средств, что только государство или сказочно богатые спонсоры могут оплатить их, а на практике это означает, что бескорыстному стремлению к знаниям мешает вынужденная нацеленность на результат, который оправдает затраты: ученый должен превратиться в шоумена. Кроме того, чтобы претворить в жизнь идеи ученого, требуется множество администраторов и организаторов, которые тоже считаются учеными. Однако, как указывает[612] Ланселот Хогбен[613] (едва ли не единственный член Королевского научного общества, обладающий достаточными знаниями в области истории, философии и литературы, чтобы судить о науке объективно), они – не более чем «попутчики»: карьеристы, беспринципные приспособленцы и сторонники авторитарной власти, которым пришлось по вкусу чиновничье поприще. Некоммерческие благотворительные организации вроде фонда Наффилда[614], говорит Хогбен, обращаются с учеными столь же бесцеремонно, сколь и любой контролируемый казначейством департамент правительства Великобритании. В результате единственной свободной сферой науки осталась чистая математика. Более того, объем научных знаний, как и объем юридических сведений, настолько вырос, что большинство ученых не знают даже основ других областей за пределами своей узкоспециализированной. Они не в силах следить за публикациями в своей собственной сфере и потому вынуждены принимать на веру данные, которые им следовало бы перепроверить в ходе самостоятельно проведенных экспериментов. В самом деле, Аполлон Организатор, утвердившийся на престоле Зевса, начинает осознавать, что его министры не выполняют приказания, что его придворные – невыносимые зануды, что его регалии безвкусны и пошлы, что его почти царские обязанности утомительны, что система управления вот-вот обрушится из-за невообразимого бюрократизма. Он сожалеет, что до абсурда расширил пределы своего царства и наделил полномочиями своего дядю Плутоса и сводного брата Меркурия, но не смеет спорить с этими ненадежными мерзавцами, опасаясь худшего, и даже не дерзает переписать с их помощью конституцию. Богиня с мрачной усмешкой глядит на его злоключения.

Это и есть «дивный новый мир», сатирически изображенный Олдосом Хаксли, поэтом, который отверг поэзию ради философии. Но что же он может предложить взамен? В своей книге «Вечная философия» он превозносит безгрешный мистицизм небытия, в котором женщине отводится всего лишь роль символа смирения души перед сладострастием Бога в акте творения. В сущности, Хаксли говорит следующее: Запад потерпел неудачу, так как религиозные чувства слишком долго ассоциировались там с политическим идеализмом или с приверженностью земным наслаждениям; ныне ему надлежит обратить взор на Индию, проникнуться ее бескомпромиссным аскетизмом и учиться у нее. Разумеется, индийские мистики не знают ничего, что не было бы известно Хони, Чертящему Круги[615], или иным ессеям-терапевтам, столь напоминающим Иисуса, или исламским мистикам, однако политическое примирение Востока и Запада – модная тема, и потому Хаксли предпочитает именовать себя последователем Рамакришны, самого знаменитого современного индийского мистика.