Роберт Грейвс – Белая Богиня (страница 134)

Коммунизм – это вера, а не религия, это псевдонаучная теория, превращенная в «дело рабочего класса». Это простое учение о социальном равенстве, изначально великодушное и лишенное националистических черт. Однако его представители, подобно первым христианам, были вынуждены перенести на неопределенный срок свои надежды на близкое наступление тысячелетнего царства и осуществлять прагматическую политику, которая по крайней мере гарантирует им выживание во враждебном окружении. Коммунистическая вера всячески поддерживается Кремлем, а поскольку славяне во многом таковы из-за их безжалостного климата, партия с легкостью стала насаждать тоталитаризм, милитаризм и политические репрессии, естественно повлекшие за собою искажение исторических фактов, вмешательство в дела искусства, литературы и даже науки. Впрочем, все это, по уверениям идеологов коммунизма, лишь временные оборонительные меры.

Что ж, если коммунизм, какой бы фанатизм ни проявляли его сторонники, не религия, а догматы современных религий противоречат друг другу, сколь бы вежливо ни обсуждали свои разногласия их служители, можно ли предложить хоть какое-то определение религии, имеющее практическую значимость для решения современных политических проблем?

Словари указывают, что этимология этого слова «сомнительна». Цицерон связывал его с глаголом «relegere» («читать надлежащим образом, читать внимательно»); отсюда «впитывать» религиозное учение, вникать в него. Спустя примерно четыреста пятьдесят лет Блаженный Августин возводил его происхождение к глаголу «religare» («связывать», «привязывать») и предполагал, что оно подразумевало благочестивый долг подчиняться Божественному закону, и с тех пор религию воспринимают именно в этом смысле. Догадка Августина, как и предположение Цицерона (хотя Цицерон был ближе к истине), не учитывала долготу первого гласного слова «religio», как его писал Лукреций в «De Rerum Natura»[608], или альтернативный вариант «relligio». «Relligio» могло возникнуть только из словосочетания «rem legere», то есть «делать правильный выбор», а для греков и римлян архаической эпохи религия означала не покорность законам, а возможность защитить свое племя от зла, деятельно противопоставляя ему добро. Религия в те времена находилась в руках владевших магией жрецов, обязанностью которых было решать, что же позволит снискать благоволение богов в особенно счастливых или особенно трагических случаях. Когда, например, на Римском форуме внезапно разверзлась ужасная бездна и жрицы провозгласили, что таким образом боги требуют в жертву лучшее, что есть в Риме, некий Курций Меттий решил спасти отечество, «сделав правильный выбор»: в полном вооружении, верхом на коне, он низринулся в бездну. В другой раз на форуме, где вершил правосудие претор по делам римских граждан Элий Туберон, появился дятел, уселся претору на голову и даже позволил взять себя в руки. Поскольку дятел был посвящен Марсу, его неестественное смирение поразило авгуров, и они изрекли пророчество: если отпустить дятла, на Рим обрушатся несчастья; если же убить его, нечестивца покарают боги. Элий Туберон, проявив патриотизм, свернул дятлу шею и заплатил за это жизнью. Эти неправдоподобные истории, видимо, измыслила коллегия авгуров в качестве примера того, как следует толковать знамения богов и как римлянам надлежит вести себя в ситуации выбора.

Пример Элия Туберона хорошо иллюстрирует не только смысл понятия «relligio», но и различие между табу и законом. Табу заключается в том, что, согласно пророчеству жреца или жрицы, те или иные деяния могут оказаться гибельными для определенных людей при определенном стечении обстоятельств. Впрочем, другие люди, совершив те же самые деяния при том же стечении обстоятельств, возможно, не пострадают, да и указанные лица, совершив то же деяние при иных обстоятельствах, останутся невредимы. Наказание же за нарушение табу в архаичном обществе назначалось не судьями племени – его избирал себе сам преступивший запрет: осознав свое прегрешение, он либо умирал от горя и стыда, либо бежал в другое племя и отказывался от собственной личности. В Риме полагали, что дятла, священную птицу Марса, не вправе убить никто, кроме царя или того, кто взял на себя ритуальные царские функции в республиканскую эпоху, и что сделать это можно только один раз в году – во время искупительного жертвоприношения богине. В не столь архаичном обществе над Элием Тубероном был бы устроен публичный суд, он был бы обвинен, согласно таким-то и таким-то законам, в убийстве неприкосновенной священной птицы и либо казнен, либо заключен в тюрьму, либо присужден к уплате штрафа. Однако в Древнем Риме нарушившему табу предлагалось самому выбрать себе участь, сообразно собственному представлению о божественном возмездии.

Архаичная римская религия была неотделима от священной монархии: над царем тяготели многочисленные табу. Их целью было умилостивить известную под множеством имен богиню Мудрости, которой он служил, и ее божественное семейство. По-видимому, в обязанности его свиты, двенадцати жрецов-ликторов («избирающих»), по числу месяцев года, входило оберегать его от несчастий и осквернения и внимательно следить за удовлетворением всех его потребностей. Так, ликторам надлежало осуществлять «relictio», то есть тщательно истолковывать знаки, знамения, чудеса и пророчества, а также «selectio», то есть выбирать оружие, облачения, яства, траву и листья для его «lectum», или ложа[609]. Когда монархическая форма правления сменилась республиканской, чисто религиозные функции царя были переданы жрецу Юпитера, исполнительные перешли консулам, а ликторы превратились в их почетную стражу. Отныне слово «ликтор» в общественном сознании стало ассоциироваться с глаголом «religare» («связывать»), поскольку в обязанности ликторов входило связывать смутьянов, сопротивлявшихся власти консулов. Изначально ни Законов двенадцати таблиц, ни какого-либо иного кодифицированного права в Риме не существовало: их заменяло устное предание, основанное на интуитивном восприятии добра и особых магических изречениях жрецов. Судя по приводимым легендам, никакие законы не обязывали Курция Меттия и Элия Туберона поступать так, как они поступили: они совершили индивидуальный свободный выбор, руководствуясь соображениями нравственного порядка.

Необходимо пояснить, что латинское слово «lex» («закон») поначалу имело значение «избранное слово» или «магическое заклинание» и, подобно слову «ликтор», впоследствии стало неправильно интерпретироваться как производное от «ligare» («связывать»). Римские законы родились из религии: случайные заклинания и пророчества со временем становились общеизвестными и обретали силу, превращаясь в юридические установления. Однако, едва религию в ее архаичном смысле начинают воспринимать как обязанности человека перед обществом и определять в соответствии с кодифицированным правом – иными словами, едва Аполлон Организатор, бог науки, лишает власти свою мать, богиню вдохновенной истины, мудрости и поэзии, и пытается связать ее адептов силой закона, – вдохновенное волшебство уходит, оставив после себя богословие, церковные ритуалы и поведение в соответствии с заповедями негативной этики.

Следовательно, чтобы избежать душевного разлада, скуки и уныния в любых социальных ситуациях (да и в литературе), необходимо считать всякую проблему уникальной и решать ее, совершая свободный выбор и руководствуясь интуитивным пониманием добра, а не официальными законами и устоявшимися обычаями. Если же наше спасение от политических неурядиц действительно лежит в сфере религии, придется как-то избавить ее от теологических наслоений. Свободный, основанный на принципах нравственности выбор в рамках позитивной этики должен прийти на смену уважению к законам в рамках негативной этики, поскольку эти законы, хотя и опирающиеся на силу, столь непомерно разрослись и усложнились, что даже профессиональный юрист способен разобраться лишь в какой-либо одной их области. Желание поступать согласно принципам нравственности можно внушить абсолютному большинству, если начать сыздетства, однако лишь немногие способны сделать подлинно нравственный выбор между внешне равнозначными обстоятельствами или поступками. Поэтому основная религиозная проблема Запада, коротко говоря, состоит в том, чтобы сменить «демагогократию», выдающую себя за демократию, ненаследственной аристократией, лидеры которой, вдохновленные религией, будут поступать высоконравственно в любой ситуации, а не слепо следовать тоталитарным курсом. Этот идеальный образ сильно дискредитировала Коммунистическая партия Советского Союза, заявившая о себе как о подобной аристократии и уверявшая, что «вдохновлена» на выбор своей политики. Однако ее действия никак не свидетельствуют о мудрости, добродетели или поиске истине, они абсолютно укладываются в тоталитарную схему и направлены лишь на то, чтобы наконец осуществить экономические пророчества Карла Маркса.

Существуют два несхожих, но взаимодополняющих языка: древний, интуитивный язык поэзии, отвергаемый в коммунистических странах и всего лишь искажаемый во всем остальном мире, и более современный, рациональный язык, или проза, распространенный повсюду. Миф и религия облекаются в поэтический язык; наука, этика, философия и статистика довольствуются прозой. Ныне мы достигли исторического состояния, когда все признают, что эти два языка нельзя объединить в рамках одного высказывания, хотя доктор Барнс, либеральный епископ Бирмингемский, и сетует[610], что большинство реакционных епископов хотели бы и далее настаивать на том, что даже истории Ноева ковчега и проглоченного китом Ионы следует понимать буквально. Епископ совершенно справедливо сожалеет о ложном толковании почтенных религиозных символов в дидактических целях и тем более о желании Церкви во что бы то ни стало увековечить небылицы под видом непреложной истины. Повествование о Ноевом ковчеге, возможно, обязано своим возникновением малоазиатской росписи или фреске, на которой дух солнечного года изображен в лунном челне и переживает ряд обычных новогодних превращений в быка, льва, змея и т. д. История о ките родилась из сходной росписи или фрески, на которой того же духа проглатывает на исходе года богиня Луны и Моря в облике морского чудовища, и вскоре, при наступлении нового года, он будет заново рожден ею в облике рыбы или козла с плавниками. Образ морского чудовища Тиамат, которая, согласно древним вавилонским мифам, проглотила бога солнца Мардука (но которую он, по его утверждениям, рассек мечом), автор Книги Ионы использовал, чтобы создать символ Вавилона, города грехов, блудницы и матери нечестия, проглатывающей, а затем извергающей из уст своих иудеев. Это изображение, широко распространенное в Восточном Средиземноморье, сохранилось в орфическом искусстве, где оно было призвано показать ритуальную церемонию инициации: посвящаемого в таинства проглатывала Вселенская Мать, морское чудовище, после чего он возрождался в облике бога Солнца. (На одной греческой вазе напоминающий Иону персонаж назван Ясоном, поскольку история его плавания на корабле «Арго» к тому времени стала ассоциироваться со знаками зодиака, у которых гостит Солнце во время своего ежегодного странствия.) Иудейские пророки знали Тиамат как богиню Луны и Моря Раав, но отвергли ее как воплощение плотских наслаждений и разврата, потому в аскетическом Апокалипсисе верующим и обещано, что моря более не будет[611].