Роберт Грейвс – Белая Богиня (страница 130)

Дьявол был прав. Видение нельзя объяснить полностью, не открыв тайны Святой Троицы. Как мы помним, в древних религиях всякая тайна, всякая мистерия предполагала наличие мистагога, который в устной форме посвящал неофитов в ее скрытые смыслы. Не исключено, что зачастую он давал ложное или иконотропическое, но, по крайней мере, исчерпывающее объяснение. Читая трактат Оригена «Против Цельса» (II в. н. э.)[587], я убедился, что раннехристианская Церковь посвящала в некоторые тайны лишь избранных. Не случайно Ориген пишет: «Почему же нам не утаить тайны наши? Ведь вы, язычники, именно так и поступаете», а логическое объяснение Троицы, внешний алогизм коей рядовым христианам полагалось, не раздумывая, принять на веру, вероятно, было самой ответственной задачей мистагога. Сама по себе эта тайна доступна, она точно сформулирована в афанасьевском Символе веры, как и ее «производная» – тайна искупления мира воплощенным Словом Божьим в образе Иисуса Христа. Однако, если только коллегия кардиналов на протяжении всех этих веков не проявила исключительную сдержанность, изначальное объяснение тайн, не нуждающееся в постулате «Credo quia absurdum»[588], давным-давно утрачено. Впрочем, как мне представляется, утрачено не навсегда, поскольку христианская доктрина, несомненно, развилась из иудео-греческой мифологии, в основе которой в конечном счете – единственная поэтическая Тема.

Религиозная концепция свободного выбора между добром и злом, объединяющая пифагорейскую философию и иудаизм пророков, обязана своим возникновением сомнительным манипуляциям с древесным алфавитом. В древнем культе богини, Властительницы Мироздания, ключом к которому служит древесный алфавит, не существовало пространства выбора: ее адепты принимали любые события, в равной мере радостные и горестные, как естественные проявления бытия, посылаемые богиней. Причина обсуждаемых философских изменений – в том, что богиню сменил бог, Властитель Мироздания. Кроме того, они исторически связаны с насильственным изъятием из состава греческого алфавита согласных букв H и F и включением их в тайное восьмибуквенное имя этого бога: несомненно, пифагорейские мистики, инициировавшие эти изменения, заимствовали иудейский миф творения и сочли две указанные буквы наделенными особой святостью, ибо они остались не запятнаны греховностью материального мира. Ведь хотя в прежней мифологии буквы H и F обозначают месяцы, посвященные соответственно жестокой боярышниковой богине Кранее и ее обреченному возлюбленному Кроносу, в новой мифологии они представляют первое и последнее дерево священной рощи, первый и последний день творения. В первый день был создан лишь бестелесный свет, а в последний – вообще ничего. Таким образом, три согласные Логоса, «восьмикрат града света», где J – буква новой жизни и неограниченной власти, H – буква первого дня творения, провозглашающая «Да будет свет», F – буква последнего дня творения, провозглашающая «Да будет отдохновение от трудов», замененная на W в Тетраграмматоне JHWH. Любопытно, что эти буквы-месяцы посвящены трем коленам Иудейского царства: коленам Вениамина, Иуды и Левия. Столь же любопытно, что камни, соотносимые с этими коленами в списке месяцев и драгоценных камней, – янтарь, огненный гранат (пироп, «изумительный кристалл»)[589] и сапфир – именно те, что Иезекииль упоминает в связи с сиянием Господним и с его престолом. «Подобие человека» на престоле – это не Господь, как можно было бы предположить: Господь не предстанет никому из смертных, не погубив его. Это подобие Господне, отраженное в человеке духовном. Следовательно, Иезекииль, хотя и сохраняет традиционный образ вечного и неизменного бога Солнца, правящего с вершины конуса света всеми четырьмя сторонами круглой Вселенной, орла, восседающего превыше четырех животных, а также образ вечно изменчивого тельца, Геракла Небесного, – изъял Иегову из древней триады Кере (Солнца), Ашимы (Луны) и Анат (Иштар) и переопределил как бога, который требует совершенства от целого народа, подобие которого – священное создание, отчасти Иуда, отчасти Вениамин, восседающее на престоле Левия. Это объясняет, почему во Второзаконии, созданном примерно в тот же период, что и видение Иезекииля, израильтяне названы «особым народом»[590], поклоняющимся «особо» святому Богу, который носит новое имя, созданное в соответствии с новой поэтической формулой, провозгласившей жизнь, свет и покой.

Иными словами, я предполагаю, что религиозная революция, вызванная изменениями в греческом и британском алфавите, имела иудейское происхождение, была инициирована Иезекиилем (622–570 до н. э.), подхвачена говорящими по-гречески иудеями Египта и заимствована у них пифагорейцами. Биографы Пифагора, который впервые снискал известность в Кротоне в 529 г. до н. э., полагают, что он учился не только у греков, но и у иудеев и, возможно, был греком, впервые познакомившим мир с восьмибуквенным именем. В Британию же имя, вероятно, пришло через Галлию, где пифагорейцы утвердились достаточно рано.

Результаты попыток представить Бога как чисто умозрительную данность, Вселенский Разум, каким он до сих пор является для большинства значительных современных философов, и вознести его как совершенную истину и совершенное благо на недосягаемую высоту над природой, оказались не совсем удачными. Многие пифагорейцы, подобно иудеям, стали испытывать постоянное чувство вины, а древняя поэтическая Тема вновь утвердилась в извращенном облике. Новый Бог объявил, что отныне он – Альфа и Омега, Начало и Конец всего сущего, совершенная Святость, совершенное Благо и чистая Логика. В этой схеме женщина оказывается лишней. Одновременно естественно было увидеть в нем одного из принципиальных противников Темы, а в женщине – союзницу его извечного врага. В результате появился философский дуализм со всеми трагикомическими бедами, неизменно сопровождающими духовную дихотомию, ведь если Истинный Бог, Бог Логоса, есть абсолютная мысль и абсолютное добро, то откуда же взялись зло и несовершенство? Волей-неволей пришлось предположить, что творений было два: истинное, духовное, и ложное, материальное. Если этот философско-религиозный конфликт выразить языком небесных тел, то Солнце и Сатурн сообща противостоят Луне, Марсу, Меркурию, Юпитеру и Венере. Эта оппозиция из пяти небесных тел образовала могущественный союз, в котором женщина соответствовала началу и символизировала конец. Юпитер и богиня Луны соединились как правители материального мира, возлюбленные Марс и Венера – как воплощение сладострастия плоти, а между этими парами оказался Меркурий – дьявол, космократор и лжетворец. Именно эти пять божеств составили так называемую пифагорейскую «hyle», или рощу, пяти чувств. Алчущие духовного познания, которые отныне видели в них источник несовершенства, пытались возвыситься над ними посредством медитативных практик. Крайние формы эта доктрина обрела у богобоязненных ессеев, которые жили в монашеских сообществах, отделенных от внешнего мира изгородями из акаций. За эти изгороди не допускались женщины. Ессеи вели аскетический образ жизни, всячески культивировали болезненное отвращение к естественным функциям собственного организма и тщились не обращать взор свой на мир, плоть и дьявола. Хотя они не отвергали сохранившийся от времен Соломона миф о тельце как символе духовной жизни смертного и ассоциировали этот миф с семибуквенным именем бессмертного Бога, очевидно, что посвященные высшей ступени почитали восьмибуквенное имя или расширенный вариант имени, состоящий из семидесяти двух букв, и самозабвенно предавались религиозному созерцанию, над коим властвуют акация и гранат, воскресенье и суббота, просветление (первого дня творения – дня создания света) и отдохновение (последнего дня творения).

Отныне в небесах была объявлена война, а Михаил и архангелы сражались с дьяволом-космократором. Ибо, согласно новым религиозным представлениям, Бог не мог уступить дьяволу всю рабочую неделю, поэтому он назначил своих представителей-архангелов, почитавшихся ессеями, присматривать за днями недели, выделив каждому свой. Михаилу была поручена среда, и, соответственно, в его обязанности входило не только собирать пыль для истинного сотворения Адама, но и бросить вызов дьяволу, притязавшему на этот день недели. Дьявол был Набу, изображавшимся в облике крылатого козла летнего солнцестояния, а значит, ответом на вопрос Донна: «Кто наградил дьявола раздвоенным копытом?» – будет: «Пророк Иезекииль». Победу Михаила над дьяволом дóлжно воспринимать не как сообщение о действительном событии, а как пророчество, которое Иисус пытался претворить в жизнь, проповедуя совершенное смирение перед волей Господней и непрестанное сопротивление миру, плоти и дьяволу. Самаритянку в Сихаре в весьма туманных выражениях, смысл которых она, быть может, и не поняла, Он упрекал в том, что у нее было пять мужей, то есть пять чувств, и в том, что ныне, в пятый раз, она замужем за тем, кто на самом деле ее мужем не является, то есть за космократором, или дьяволом. Он предрек ей, что спасение придет не от бога в облике тельца, идола – которому ее предки поклонялись на соседних горах Гевал и Гаризим, но от Всевышнего Бога иудеев, то есть Бога Иуды, Вениамина и Левия. Он верил, что если весь народ раскается в греховной привязанности к материальной Вселенной и воздержится от любых проявлений чувственности, то победит смерть и проживет тысячу лет, по истечении коих сольется с истинным Богом.