Роберт Говард – Загадка золотого кинжала (страница 41)

– Пока я здесь – да, – ответил констебль то ли в шутку, то ли всерьез.

Раффлс изучал его лицо, констебль изучал Раффлса, а я молча наблюдал за ними обоими.

– Кажется, вы здесь один, – наконец заметил Раффлс. – Разве это разумно?

Беспокойство прозвучало в его голосе, благородное и практичное одновременно. Это было беспокойство неравнодушного ученого, сердце которого болит за национальное достояние, никем, кроме него, не ценимое по достоинству. И, справедливости ради, в комнате нас действительно было только трое; несколько посетителей, бывшие здесь, когда мы вошли, уже покинули помещение.

– Я не один, – доброжелательно сообщил констебль. – Видите стул у дверей? Один из служителей музея сидит там целый день.

– И где же он сейчас?

– Разговаривает с коллегой прямо за дверью. Если прислушаетесь, то сами поймете.

Мы прислушались, и действительно уловили разговор, но не совсем за дверью. Я даже задумался, действительно ли они стояли в коридоре, по которому мы пришли. Судя по голосам, стояли они где-то у противоположной стены.

– Вы имеете в виду того парня с бильярдным кием? – настойчиво поинтересовался Раффлс. – Мы видели его на пути сюда.

– Это был не бильярдный кий, а указка! – возмутился образованный офицер.

– Лучше бы это было копье, – поделился своей тревогой Раффлс. – Или даже секира. Негоже так небрежно охранять национальное достояние. Я напишу об этом в «Таймс»! Вот увидите, все напишу!

И так вышло, что Раффлс, не привлекая особых подозрений, обратился в брюзгливого старикашку. Я понятия не имел, зачем ему это, и полицейский, кажется, тоже был растерян.

– Да боже вас храни, сэр, – сказал он. – У меня все в порядке, уж обо мне-то вам действительно не стоит беспокоиться.

– Но у вас даже дубинки нет!

– Не то чтобы это меня печалило. Видите ли, сэр, еще довольно рано. Пара минут, и эти залы заполнятся посетителями, а в толпе, как известно, безопаснее всего.

– А-а, так скоро народу прибавится?

– В любую минуту, сэр.

– Вот как!

– Обычно комната долго не пустует, сэр. Полагаю, причина тому – празднование юбилея королевы.

– Ну хорошо, но что, если бы я и мой друг были профессиональными ворами? Дружище, да мы бы завалили тебя в мгновение ока!

– Это уж вряд ли. И в любом случае, вам бы не удалось сделать это, не подняв шума на весь музей.

– Что ж, я все равно напишу в «Таймс». Я, знаете ли, разбираюсь в таких вещах и не позволю подвергать риску подобное сокровище. Вы сказали, что служитель стоит за дверью, но я не слышу его так хорошо – судя по всему, он на другом конце коридора. Сегодня же обо всем напишу!

На секунду мы все прислушались, и Раффлс оказался прав. А затем я приметил одновременно две вещи: Раффлс подался на пару дюймов назад, приподнялся на носках, немного согнул руки, и глаза его блеснули. Точно также блеснули и глаза напротив – глаза нашего друга констебля.

– Тогда смотрите, что сделаю я! – вскричал он, и цепочка на свистке, закрепленная у него на груди, звякнула, свисток взлетел к губам, но так их и не коснулся. Прозвучал резкий хлопок, как будто одновременно разрядились два ружейных ствола, и констебль повалился на меня, да так, что я еле успел его подхватить.

– Неплохо, Кролик! Я вырубил его, вырубил все-таки! Сбегай-ка к дверям и посмотри, не услышали ли чего служители, и если что, выруби их тоже.

Я, как сомнабула, исполнил то, что мне сказали. Не было времени на размышления, не говоря уже о протестах и упреках, хотя поражен я был, наверное, даже больше, чем констебль, когда Раффлс послал его в нокаут. Но даже в таком состоянии инстинктивная осторожность истинного вора меня не покинула. Я побежал к двери, скользнул в коридор и замер перед фреской с изображением Помпей. У дальней двери все еще болтали двое служителей, но они не услышали ни звука, в чем я убедился, пристально наблюдая за ними краем глаза.

День стоял жаркий, как я уже упоминал, но я обливался ледяным потом; а потом поймал свое мутное отражение в раме фрески и от страха вновь пришел в себя, когда Раффлс встал рядом, держа руки в карманах. Но при виде его я испугался еще больше – с одного взгляда было ясно, что и руки, и карманы его пусты, и самая опрометчивая выходка за всю историю его приключений была совершенно бессмысленна.

– Очень любопытно, очень, но им далеко до Неапольского музея, а уж до самих Помпей и подавно. Тебе следует как-нибудь побывать там, Кролик. Я даже сам тебя отвезу. А между тем, помни: идем медленно! Бедняга еще и глаз не открыл. Если промедлим, нас могут за него повесить.

– Нас! – трагически прошептал я. – Нас!..

Мои колени подогнулись, когда мы подошли к служителям музея. Но Раффлсу непременно нужно было их прервать и спросить дорогу в Доисторический зал.

– По лестнице наверх.

– Благодарю. Тогда мы, пожалуй, сделаем круг по Египетскому залу.

И мы ушли, а они продолжили беседовать как ни в чем не бывало.

– Ты, должно быть, безумен, – с горечью сообщил я.

– Должно быть, когда-то и был, – согласился Раффлс. – Но не теперь, и я выведу тебя отсюда. Сто тридцать девять ярдов, помнишь? Осталось не более ста двадцати, не так уж и долго. Держи себя в руках, Кролик, ради всего святого. Мы должны идти медленно. От этого зависит наша жизнь.

И мы с этим справились – а в остальном же нам просто чудовищно повезло. На улице, у самого подножия лестницы, кто-то расплачивался за кэб, мы вскочили в него, Раффлс оглушительно крикнул: «Черинг-Кросс»! – должно быть, по всей округе было слышно.

Мы свернули на Блумсбери-стрит в молчании, и Раффлс вдруг постучал кулаком в окошечко кучеру.

– Куда ты нас везешь, черт побери?

– Черинг-Кросс, сэр.

– Я же сказал, Кингс-Кросс! Разворачивайся давай и гони что есть мочи, иначе мы опоздаем на поезд! Наш отходит в десять тридцать пять, в Йорк, – сказал Раффлс, когда окошечко захлопнулось. – Мы купим там билеты, Кролик, а затем просочимся в подземку и по ней доберемся до Бейкер-стрит и Эрлз-Корт.

И всего через полчаса он уже вновь восседал в своем инвалидном кресле, которое мы со швейцаром тащили вверх по лестнице, – несчастный инвалид, чье шаткое здоровье не вынесло в Кью-Гарденс более часа! И только когда мы отделались от швейцара и наконец остались одни, я изложил Раффлсу все, что думал о нем и его выкрутасах, просто и откровенно, используя все богатство английского нелитературного языка. В запале я перегнул палку, как никогда не бывало ранее, а Раффлс, на удивление, выслушал все мои словесные излияния без единого слова – вернее, он все это время сидел передо мной настолько ошарашенный, что даже не удосужился снять цилиндр, хотя его брови, удивленно ползущие все выше и выше, вполне могли сбросить цилиндр и сами.

– Ты в своем репертуаре, черт бы тебя побрал! – яростно заключил я. – Задумываешь одно, а мне говоришь совсем другое…

– Но не сегодня, Кролик, клянусь!

– Ты хочешь сказать, что и в самом деле задумывал только подыскать убежище?

– Разумеется.

– Ты ведь просто притворялся, что это разведка!

– Ничего подобного, Кролик, никакого притворства.

– Тогда, ради всего святого, почему ты сделал то, что сделал?

– Любой бы уже догадался, кроме тебя, – ответил Раффлс, все еще дружелюбно улыбаясь. – Это было секундное решение, порыв, который снизошел на меня в тот момент, когда констебль увидел меня насквозь и этим выдал себя. Я не горжусь тем, что сделал, и не верну себе доброе расположение духа, пока в газетах не напишут, что он жив. Но без этого нокаута нам было не обойтись.

– Почему это? Людей не арестовывают за желание украсть, даже прилюдно озвученное!

– О, меня следовало бы арестовать, если бы я, напротив, устоял перед этим соблазном, Кролик. Это был шанс на миллион! Мы могли ходить туда каждый день всю оставшуюся жизнь и ни разу не остаться одни в комнате, да так, чтобы этот бильярдист с указкой наперевес в то же время находился вне зоны слышимости. Это был дар свыше, и пренебречь им было бы плевком в лицо судьбы!

– Но ты не воспользовался им, – сказал я. – Ты ушел, так ничего и не взяв.

Жаль, что мне никак не удалось запечатлеть ту легкую улыбку, с которой Раффлс покачал головой, – ту самую, что он приберегал для особенных случаев, которых не лишена наша профессия. Все это время он не снимал цилиндр, немного надвинутый на брови. И тут я наконец понял, где была золотая чаша.

Много дней она стояла у нас на каминной полке, драгоценный трофей, об истории и судьбе которого ежедневно строчили в газетах, даже накануне юбилея королевы. И, по слухам, Скотленд-Ярд тоже сбился с ног, перетряхивая город сверху донизу. Как нам удалось выяснить, констебль отделался легким сотрясением мозга, и с того момента, как я принес Раффлсу вечернюю газету с этим известием, расположение его и в самом деле улучшилось, что для его уравновешенного характера было не менее необычно, чем сам тот отчаянный поступок. Сама же чаша все так же не вызывала во мне восторга. Да, она была изысканной работы, но весила так мало, что переплавка ее на золото принесла бы не более трех сотен. Но Раффлс заявил, что вовсе не собирается ее плавить!

– Преступить законы страны, Кролик, это пустяковое дело. Но уничтожить эту вещицу будет преступлением против Господа и Искусства, и я скорее добровольно насажусь на шпиль Сент-Мэри Абботс[31], чем пойду на такое!