Роберт Говард – Загадка золотого кинжала (страница 40)

– А как ты собираешься сбыть это золото? – спросил я мимоходом.

– Нет ничего проще, дорогой мой Кролик.

– Эта твоя Золотая комната что, битком набита монетами?

Раффлс только рассмеялся в ответ.

– Нет, Кролик, золото там в основном в виде старинных украшений, ценность которых, полагаю, значительно преувеличена. Но золото есть золото, от Феникса до Клондайка, и если обчистим эту комнатку, выгода будет весьма значительной.

– Но как?

– Я бы переплавил все золото в слиток и в спешном порядке ввез бы его на родину из Америки.

– А потом?

– Заявился бы в Английский банк и затребовал его стоимость наличными. Ты смог бы это сделать.

Это мне было известно, так что я какое-то время молчал, держа свои возражения при себе. Мы, как два кота, ступали босиком по прохладной и угольно-черной поверхности крыши.

– А как ты намереваешься вынести столько золота, чтобы хватило для наживы? – наконец спросил я.

– А вот ты и перешел к сути, – отозвался Раффлс. – Мое предложение – просто отправимся разведать обстановку, посмотреть, что и как. Ночь, пожалуй, придется провести в укрытии – боюсь, это единственный вариант.

– Ты вообще бывал там раньше?

– Давно, и не застал их новинку – кажется, именно ее они выставили сейчас. Я читал об этом когда-то, уже не помню, где именно, но знаю наверняка, что это нечто вроде золотой чаши стоимостью в несколько тысяч. Несколько бессовестно богатых людей, объединившись, подарили ее стране, а двое просто бессовестных намереваются снова ее приватизировать. В любом случае стоит на нее взглянуть, как думаешь, Кролик?

Думал ли я! Я сжал его руку.

– Когда, когда, ну когда же? – зачастил я от волнения.

– Чем скорее, тем лучше, пока не закончился медовый месяц нашего друга Теобальда.

Наш доктор на прошлой неделе женился, в связи с чем ненадолго покинул город, но никому не позволил отобрать у себя практику – по крайней мере, ту ее часть, которая касалась непосредственно Раффлса. Мы прекрасно понимали, почему он принял такое выгодное для нас решение. Тем не менее я ежедневно строчил ему отчеты, а также телеграммы, утром и вечером, содержанием которых занимался сам Раффлс, к своему величайшему удовольствию.

– Ну так когда, когда же? – снова затараторил я.

– Если хочешь, можем прямо завтра.

– Ты имеешь в виду просто разведку?

Остальное меня не смущало.

– Нам необходимо все разузнать, Кролик, прежде чем приступить к делу.

– Ну хорошо, – вздохнул я. – Но завтра уж точно!

Именно завтра все и завертелось.

Тем же вечером я спустился к швейцару и со второй золотой монеты успешно купил его абсолютную преданность. Легенда, которую сочинил мне Раффлс, была вполне правдоподобна. Один больной джентльмен, мистер Мэтьюрин (не забыть бы, как его зовут), отчаянно тоскует по свежему воздуху. Доктор Теобальд строго запретил ему выходить, и больной изо дня в день донимает меня просьбами отвезти его на природу хотя бы на день, пока стоит такая чудесная погода. Сам же я свято уверен, что один день ни капельки не повредит здоровью мистера Мэтьюрина. Могу я попросить вас об одной невинной маленькой услуге? Швейцар колебался. Я добавил еще полсоверена, и сопротивление было сломлено. В половине восьмого на следующее утро, пока еще стояла прохлада, мы с Раффлсом укатили в Кью-Гарденс, наняв ландо и оставив водителю указания, что забрать нас следует в полдень.

Швейцар помог мне спустить больного вниз в инвалидном кресле, которое мы, как и ландо, арендовали по такому случаю в Харродсе[30].

К садам мы добрались в начале десятого. К половине больной решил, что нагулялся, и, повиснув на моей руке, побрел к выходу. Мы взяли кэб, оставили записку для водителя ландо, удачно успели на поезд в сторону Бейкер-стрит, взяли еще один кэб, и к Британскому музею, минуя оживленную толпу, прибыли вскоре после открытия музея для посетителей.

Это был один из тех чудесных дней, что останутся в памяти многих жителей города. Приближалось шестидесятилетие правления королевы Виктории, бриллиантовый юбилей, и в его честь в городе установилась отличная погода. Раффлс, правда, заявил, что эта жара достойна Италии и Австралии одновременно, и действительно, короткие летние ночи едва ли успевали хоть немного охладить дерево, кирпич и асфальт. В тени колоннады Британского музея ворковали голуби, а доблестный караул выглядел не таким уж и доблестным – казалось, медали были слишком тяжелы для них. Несколько чтецов прошли мимо меня в здание, из простых же посетителей мы были почти одни.

Мы сидели на лавочке, безо всякой конспирации вчитываясь в купленный Раффлсом за два пенни путеводитель.

– Вот эта комната, – сказал Раффлс, – номер сорок три, подняться на один этаж и сразу повернуть направо. Идем, Кролик!

И мы пошли; молча, но Раффлс шагал странно – широко и ровно, и только когда мы достигли коридора, ведущего к Золотой комнате, он на секунду повернулся ко мне.

– Сто тридцать девять ярдов отсюда до выхода на улицу, – сказал Раффлс. – Без учета лестницы. Двадцати секунд нам хватило бы, я полагаю, но тогда нам придется перелезать через ворота. Нет, Кролик, запомни: идти нужно будет медленно, как бы ни хотелось ускориться.

– Но ты же упоминал, что на ночь мы где-то спрячемся…

– Все так, на всю ночь. Нам нужно будет добраться туда, залечь на дно и на следующий день, после того как дело будет сделано, преспокойно выйти наружу, смешавшись с толпой посетителей.

– Но как же! С карманами, набитыми золотом…

– И ботинками, и рукавами, и штанинами – всем! Оставь это мне, Кролик, погоди немного, и скоро тебе придется примерить две пары брюк, сшитых вместе понизу! Сейчас мы просто изучаем обстановку. А-а, вот мы и пришли.

Не мне описывать вам эту так называемую Золотую комнату, которая меня лично весьма разочаровала. Конечно, в стеклянных контейнерах вдоль стен и посредине действительно могли лежать подлинные произведения ювелирного искусства, относящиеся к периодам истории, о которых наслышан каждый британец с классическим образованием. Но с профессиональной точки зрения я бы предпочел ограбить скорее какую-нибудь витрину в Вест-Энде, чем эту гору этрусских и древнегреческих артефактов. Золото на самом деле не такое мягкое, как на вид; но глядя на него, так и кажется, что можешь откусить черенок золотой ложки и не поперхнуться. И кольца я носить никогда не стремился. Но величайшим надувательством из всего, по этой логике, несомненно, была та самая чаша, о которой говорил Раффлс. И, к слову, он и сам это почувствовал.

– Не толще бумаги, поди ж ты, – пробормотал он. – А выкрашена, как пожилая, но молодящаяся дама! Но Господь свидетель, она прекраснее всего, что я видел за всю свою жизнь. И я должен заполучить ее, Кролик, клянусь всеми богами!

Чаша была заключена в небольшой прозрачный куб из витринного стекла в торце зала. Возможно, для Раффлса она и была, по его пылкому заверению, прекрасна, но я смотрел на нее без особого восторга. На подставке под чашей были выгравированы имена богачей, сделавших свой вклад в национальное достояние, и я погрузился в размышления о том, на что именно пошли пожертвованные ими восемь тысяч фунтов. Раффлс же тем временем изучал свой путеводитель с жадностью школьницы, дорвавшейся до знаний.

– Это сцены мученичества святой Агнессы, – зачитал он вслух, – нанесенные на поверхность чаши полупрозрачным слоем… один из величайших образцов этой техники. Так я и думал! Кролик, приземленное ты существо, неужели тебя это не впечатляет? Ее стоит заполучить хотя бы ради того, чтобы вести достойную такой ценности жизнь! Тончайшее золото, богатейшая эмалировка, эта вещица – единственная в своем роде. И как здорово придумали повесить эту крышку, так отчетливо видно, насколько тонки стенки. Как думаешь, Кролик, удалось бы нам завладеть ею, если очень сильно постараться?

– Только попробуйте, сэр, – сухо произнес голос справа от нас.

Неужели этот безумец решил, что мы будем в комнате одни? Я должен был предусмотреть, но, охваченный тем же безумием, позволил ему говорить все, что вздумается. А теперь над нами бесстрастно возвышался констебль в короткой летней форме, со свистком на цепочке, но без дубинки на поясе. Господи! Я как сейчас его вижу: средний рост, широкое добродушное лицо с капельками пота, влажные от того же пота усы. Он строго смотрел на Раффлса, а тот весело смеялся в ответ.

– Собираетесь арестовать меня, офицер? – поинтересовался Раффлс. – Вот была бы умора, только подумайте!

– Я ничего такого не говорил, – ответствовал полицейский. – Но в Британском музее, сэр, такие слова из уст джентльмена вроде вас звучат по меньшей мере странно! – И он приподнял шлем, приветствуя моего бедного больного друга: Раффлс сегодня был в сюртуке и цилиндре, что как нельзя шло исполняемой им роли.

– Что? – вскричал Раффлс. – Странно то, что я просто сказал своему другу о желании владеть этой золотой чашей? В таком случае мне действительно стоило бы ею завладеть! Мне безразлично, кто меня услышит. Это одна из прекраснейших вещиц, что я видел в своей жизни.

Констебль уже расслабился, из-под его усов теперь проглядывала улыбка.

– Полагаю, вы не одиноки в своем мнении, сэр, – сказал он.

– Разумеется! Так что я сказал, что думаю, только и всего, – небрежно сказал Раффлс. – Но если без шуток, офицер: неужели в таком стеклянном контейнере чаша в безопасности?