Роберт Говард – КОНАН И ДРУГИЕ БЕССМЕРТНЫЕ. ТОМ II (страница 11)

В других случаях Кулл сам приходил в ее покои, и они долго беседовали в сумрачные вечерние часы, множество историй поведала она ему, и древней была та мудрость, которую она в них вложила. Кулл слушал ее внимательно и с интересом, ибо было очевидно, что эта кошка куда умней- чем большинство его советников, и обладает более глубокой мудростью, чем все они, вместе взятые. Она вещала подобно пифии или оракулу. Но почему-то прорицала лишь мелкие события будничной жизни. Зато она постоянно предупреждала царя, дабы он остерегался Тулсу Дуума.

— Ибо, — говорила она, — я, прожившая больше лет, чем ты минут, знаю, что благо человека — это незнание того, что ему суждено. Ибо чему суждено быть, то будет. И человек не может ни избегнуть своей судьбы, ни поторопить ее. Лучше выходить на ночную дорогу, которую должен пересечь лев, во тьме, если другой дороги нет.

— Да, — сказал Кулл, — если то, что должно случиться, случится — а это то, в чем я сомневаюсь, — и человек будет предупрежден о том, что его ждет, и это ослабит его или придаст ему силы, значит, и это тоже предопределено?

— Если было предопределено, что он будет предупрежден, — ответила Саремис, усиливая сомнения Кулла. — Однако не все пути судьбы неизменны, ибо человек может сделать то, или человек может сделать совсем другое, и даже богам неизвестно, что может прийти человеку в голову.

— Тогда, — сказал Кулл с сомнением, — ничто не может быть заранее предопределено, если перед человеком лежат разные дороги, которые он может выбирать. И как тогда могут быть истинными пророчества?

— У жизни много путей, Кулл, — ответила Саремис. — Я стою на перепутьях этого мира, и я знаю, что ожидает путника на каждой из этих дорог, И все же даже боги не ведают, какую из дорог выберет человек, свернет ли он направо или налево, когда придет на распутье, а единожды ступив на дорогу, он уже не может повернуть вспять.

Тогда, во имя Валки, — воскликнул Кулл, — почему просто не указать мне на опасности и преимущества каждого пути и не помочь мне в выборе?

— Потому что таким силам, как моя, поставлены границы, — ответила кошка, — дабы мы не спутали замыслов богов. Мы не можем снять завесу с, глаз человека, или боги отнимут у нас нашу силу. К тому же мы можем повредить и самому человеку. Ибо хотя от каждого перекрестка расходится; много дорог, человек может выбрать лишь одну из них, и часто эта одна не лучше, чем другая. Надежда озаряет своим светочем одну из этих дорог, и человек следует по ней, хоть эта дорога и может оказаться худшей из всех.

И она продолжала свои речи, видя, что Кулл не может понять ее рассуждений:

— Теперь ты видишь, владыка царь, что наша власть должна иметь свои пределы, иначе мы стали бы слишком могущественны и превратились бы в угрозу для самих богов. Посему на нас наложено заклятие, и хотя мы можем читать книгу прошлого, но можем кидать лишь мимолетные взгляды в будущее сквозь скрывающий его туман.

Кулл прекрасно понимал, что все доводы Саремис довольно слабые и нелогичные да к тому же попахивают колдовством и мистикой. Но холодный, немигающий взгляд Саремис заставлял помимо воли соглашаться,

— Ну а сейчас, — сказала кошка, — я отброшу эту завесу лишь на мгновение, ради твоего блага — пусть Делькарда выйдет за Кульру Тума.

Кулл встал, раздраженно пожав плечами:

— Я не собираюсь становиться сватом. Пусть Ту займется этим.

И все же Куллу эта мысль запала в голову, а Саремис продолжала искусно вплетать ее в свои философские рассуждения все последующие дни. Упорство Кулла начало слабеть.

Воистину это было странное зрелище: Кулл, опершись подбородком на свой громадный кулак, внимает речам кошки, развалившейся на шелковой подушке и лениво вытягивающейся порой во всю длину. Она повествовала о загадочных и удивительных вещах, ее глаза странно поблескивали, а уста оставались неподвижными, в то время как раб Кутулос стоял рядом с ней подобно статуе, недвижимый и бессловесный.

Кулл высоко ценил мнение Саремис и охотно спрашивал ее совета о делах государства. Давала она эти советы неохотно или вообще не отвечала ему. К тому же Кулл обнаружил, что ее советы обычно совпадали с его собственными желаниями, и начал подумывать, не читает ли она его мысли.

Кутулос раздражал его своей неподвижностью и молчанием, но Саремис не желала, чтобы кто-нибудь, кроме него, ухаживал за ней. Куллу ужасно хотелось сорвать вуаль, скрывающую лицо этого человека. И только из уважения к Саремис сдерживался, чтоб не содрать дурацкую тряпку.

Однажды Кулл пришел в покои Саремис, и она уставилась на него загадочными глазами. Раб с закрытым лицом стоял, как всегда, подобием идола рядом с ней.

— Кулл, — сказала она, — я вновь откину для тебя завесу. Брул Убивающий Копьем, воин Ка-ну и твой друг, только что был увлечен в глубины Запретного Озера неким чудовищем.

Кулл вскочил с проклятием, охваченный яростью и тревогой.

— Брул? Во имя Валки, что ему понадобилось на Запретном Озере?

— Он отправился туда искупаться. Торопись, ты еще можешь спасти его. Даже если его утащили в Зачарованную Страну, лежащую под озером.

Кулл метнулся к двери. Он был удивлен, но не столь сильно, как если бы пловцом оказался кто-нибудь другой, ибо знал, насколько пикты, основные и самые мощные союзники Валузии, непочтительны к ее обычаям.

Он собирался уже позвать, стражников, когда голос Саремис остановил его.

— Нет, господин мой. Тебе лучше идти одному. Даже твой приказ не заставит людей сопровождать тебя в глубины этого мрачного озера. Валузийцы считают, что погрузиться в них — это смерть для любого, за исключением царя.

— Что ж, отправлюсь в одиночку, — отозвался Кулл. — Надо же спасти Брула от гнева людей, если удастся спастись от чудовищ. Расскажи обо всем Ка-ну.

Кулл, рыкнув в ответ на почтительные расспросы стражников, оседлал своего громадного жеребца и поскакал талоном прочь из города. Он ехал один, приказав, чтобы никто не следовал за ним. То, что ему предстояло совершить, он должен был сделать в одиночку, и он не хотел, чтобы кто-нибудь увидел, как он вытащит Брула или его тело из Запретного Озера. Он проклинал нахальную опрометчивость пикта и проклинал запрет, наложенный на озеро, нарушение которого могло вызвать мятеж среди валузийцев.

Сумерки уже ползли с гор Зальгары, когда Кулл остановил своего коня у берега озера, лежавшего среди огромного глухого леса. С виду в нем определенно не было ничего запретного, ибо его воды мирно голубели среди широких белых пляжей, а крохотные островки, покоившиеся на его груди, казались драгоценными украшениями из изумрудов и нефрита. Слабый мерцающий туман вставал над ним, наполняя воздух ощущением сверхъестественного ленивого покоя, в который были погружены окрестности озера. Кулл внимательно прислушался, и ему показалось, что слабая далекая музыка доносится из сапфировых глубин.

Он раздраженно выругался. Уж не затевается ли здесь какое-то колдовство? Потом сбросил все свои одежды и украшения-, за исключением пояса, набедренной повязки и меча. Он ступил в мерцающую голубизну воды и шел, пока она не дошла ему до бедер, а затем, зная, что глубина быстро возрастает, набрал полную грудь воздуха и нырнул.

Пока он погружался в сапфировое сияние, ему пришло в голову,.что он, возможно, совершил ошибку. Ему следовало разузнать у Саремис, где именно плавал Брул, когда на него напали, а также суждено ему спасти воина или нет. Потом он подумал, что кошка могла ничего не ответить ему, и даже если бы она уверила его в том, что ему суждена неудача, он все равно попытался бы сделать то, что делал сейчас. Так что Саремис была права, говоря, что человеку лучше не знать своего будущего.

А что до того места, где на Брула напали, то чудовище могло утащить его куда угодно. Кулл намеревался осматривать дно озера до тех пор...

Как раз когда он подумал об этом, мимо промелькнула какая-то тень, нечто, чуть отличавшееся своим цветом от нефритового и сапфирового мерцания глубин озера. Он увидел, что и другие тени приближаются к нему со всех сторон.

Глубоко под собой он начал различать странное свечение со дна озера. Теперь тени окружали его со всех сторон. Они плели вокруг него причудливую сеть, постоянно меняющуюся сверкающую паутину света, переливающуюся тысячью оттенками. Вода здесь светилась пылающим топазом, и все эти существа колыхались и лучились в этом волшебном великолепии, подобны цветным теням и бликам были они, туманные и призрачные и вместе с тем плотные и сверкающие.

Однако Кулл, решив, что они не собираются нападать на него, перестал обращать на них внимание и вгляделся в дно озера, к которому его ноги почти сразу же слегка прикоснулись. Он вздрогнул и мог бы поклясться, что он коснулся чего-то живого, ибо почувствовал ритмичное движение под своей стопой. Дно озера излучало слабое свечение и, насколько он Мог видеть, свечение это простиралось во все стороны, пока не слабело и не терялось в сапфировом сумраке. Дно было одной сплошной огненной равниной, равномерно разгорающейся и угасающей. Кулл наклонился пониже и увидел, что дно покрывала какая-то похожая на мох растительность, сиявшая, как белое пламя. Выглядело это так, как если бы ложе озера было покрыто мириадами светляков, одновременно поднимавших и опускавших свои крылышки. И этот мох пульсировал у него под ногами, как живое существо.