Роберт Эйкман – Темные проемы. Тайные дела (страница 76)

– Дорогая!..

Она не улыбнулась ему.

– Дорогая, а я уж почти подумал, что…

Она не стала помогать ему с выбором нужных слов.

– И все же… ты теперь выглядишь… по-другому?

Тогда она все поняла. Кертис даже и не признал ее поначалу – такова была его первая реакция. И хотя она еще стояла в тени, такая реакция казалась сильнее, чем то, на что она сама поначалу рассчитывала.

Неста не подошла к нему – скорее, отступила на шаг.

– Я сделала новую прическу.

– Ну да, так и есть. – Кертис смотрел на нее пытливо, в упор. – Но зачем?

– Перемен захотелось.

Его лицо немного просветлело.

– Все, что ты пожелаешь, солнце мое.

Пегги спросила, не принести ли ей суп. Забавно, но служанка будто не замечала новшества.

– Подожди буквально минутку, я переоденусь, – сказал Кертис в привычной манере. Из своей комнаты он вернулся в старомодном «торжественном» костюме, и они с Нестой сели обедать – Пегги оставила их наедине. Неста повернулась и, оказавшись на свету, еще раз посмотрела на себя в дорогое, но не очень-то и красивое зеркало, висевшее на стене, – подарок на свадьбу от свекра.

Она начала вести дневник. Девять дотошно отсчитанных дней спустя Кертис вдруг ни с того ни с сего, прямо посреди ужина, решил закатить скандал.

Они некоторое время ели молча, и вдруг муж, не доев свое рыбное филе под соусом, шумно отбросил нож и вилку – и прямо-таки завопил:

– Что, черт возьми, с тобой происходит, Неста?

Одна перемена в ней, казалось, заключалась в том, что ее нервы стали крепче, так что она больше не дрожала перед лицом неожиданностей, как прежде. Теперь Неста посмотрела Кертису прямо в глаза.

– Мне кажется, все в порядке. А что? – Изменившись во взгляде, она добавила: – Ты прости, если стряпня не слишком хороша. Знаешь же – у Пегги сегодня выходной.

– Ты всегда готовишь лучше, чем Пегги. – Пусть даже это и было лестью, трудно было поверить, что кое-как приготовленная рыба стала причиной столь нетипичного со стороны Кертиса выпада.

– Значит, я тебя не понимаю.

– Что ты сделала со своими руками?

Яркий лак Неста и впрямь нанесла на ногти впервые в жизни.

– Тебе нравится? – спросила она, протягивая руки через стол. Они и впрямь больше не походили на конечности хозяюшки-кухарки.

– Ужас.

Неста медленно убрала руки, положила их на колени.

– Вопиющая вульгарность. Никогда больше так не делай. – Когда причина его гнева вскрылась, запал быстро выгорел.

– В конце концов, – заметила Неста, – это мои руки.

Кертиса изумило ее спокойствие.

– Ну прошу тебя. Больше так не делай, будь хорошей девочкой.

– Мне кажется, смотрится миленько.

– Ох, дорогая, это не так. Смотрится кошмарно.

Неста вспомнила, как вычитала в какой-то циничной книге: хоть внешность женщины и волнует мужчину больше всего, чем больше она прихорашивается ради него, тем сильнее в итоге ему плевать.

Кертис предполагал, что Неста послушает его и поступится своей прихотью, но когда выяснилось, этого не произойдет, у него развилась своего рода идея фикс. Что в постели, что за столом накрашенные ногти жены как-то отвлекали его, сбивали с толку и отпугивали. Он, конечно, никогда и не подозревал, что его так сильно расстроят маленькие мазки алого лака на роговых производных эпидермиса.

Его протест по отношению к выбору Несты выразился весьма бездейственно и тихо – после первого всплеска чувств он редко возвращался к больной теме в разговорах с ней. Он чувствовал, что в ее словах есть правда – это действительно ее ногти, и она вольна с ними поступать по-всякому, – но осознание собственной невозможности повлиять на жену, равно как и боязнь утратить в ее глазах статус из-за фиксации на чем-то столь пустяковом, давили на Кертиса и вгоняли в стыд. Враждебное отношение к той, кого он, казалось бы, поклялся любить и в горе, и в радости, вызрело в его душе – и выползло наружу ядовитой змеей, породив новые тревоги.

Озабоченность вопросом ногтей нашла и некое извращенное отражение в поведении Несты – маникюр будто бы сделался одним из главных дел ее жизни. Каждый вечер она раскладывала перед собой батарею маленьких инструментов – бесконечно острых, с виду неприятно напоминающих хирургические. Даже столь любимое Нестой одно время шитье отступило на второй план. Характерный скрипучий звук, с которым она подпиливала ногти, действовал Кертису на нервы почище дрели дантиста. Однажды, собравшись с духом, он даже предложил ей заниматься маникюром не вечером, а днем, когда его нет дома, но позже его озарила неприятная догадка – она ведь и днем это тоже делает. Тревожный симптом – даже безотносительно его антипатии к крашеным ногтям. Сам по себе он пробуждал в нем отвращение – как будто Неста приобрела некую патологическую одержимость.

Принято считать, что порой слово неизреченное – весомее слова озвученного. Так и непризнанная враждебность может протекать горше открытой войны. К зацикленности на красе ногтей вскоре прибавились расточительные траты на гардероб. Прежде Неста, казалось, довольствовалась именно тем стилем, какой предпочитали другие замужние женщины ее возраста и достатка. Теперь же покупки приобрели опрометчивый характер – и ее внешнее преображение в довольно-таки странную сторону переполошило Кертиса гораздо сильнее прежней незначительной перемены. Насколько он мог судить, ее эксцентричные с виду, но при этом жутко дорогие наряды даже не отвечали последним веяниям моды.

Однажды вечером Кертис собрался сопроводить жену на вечер игры в бридж – дата проведения была согласована за несколько недель, приглашения им были высланы загодя.

– Дорогая, мне очень жаль, но ты не можешь появиться у Фокстонов в таком виде, – сказал он.

– Мне не идет наряд? – спросила она.

– Дело не в наряде. Ты же знаешь, какие нравы у этих людей. У Фокстонов, ради всего святого! – повторил он с нажимом, балансируя на грани отчаяния.

– Может быть, стоит их удивить?

– Быстро надень что-нибудь другое, дорогая. Мы и так уже опаздываем на полчаса.

– Это ты опаздываешь. Я уже давным-давно оделась. – Она взяла крошечный предмет, похожий на скальпель, и принялась ковырять им свои ногти. Этому делу она уделяла на редкость глубокое внимание – опершись локтем о стол, тщательно выверяя движения. Эти еле заметные колебания заставляли почему-то думать о водорослях, мягко колышущихся в гармонии с течением.

– В любом случае, ты тратишь слишком много на одежду в последнее время, – бросил, не выдержав, Кертис, чувствуя, как при виде маникюрных процедур нервы натягиваются, точно пучок струн. – Я попросту не поспеваю.

– Не поспеваешь? Куда?

– Не поспеваю оплачивать твои счета, – с горечью произнес Кертис, хотя он не был ни бедным, ни скупым.

– Тебе что, прислали какие-то дополнительные счета? – Неста ни на мгновение не оторвалась от своей процедуры.

– Рад, что ты наконец-то спросила. Не хочу, чтобы на меня обрушилось все и сразу.

Она не отреагировала никак на его слова, лишь уточнила:

– Так к Фокстонам пойдем?

– Я позвоню им, пока ты переодеваешься.

– Не собираюсь я переодеваться ради Фокстонов. – В ее устах фамилия превратилась в насмешливое фырканье.

Кертис был искренне шокирован. Это ведь были чуть ли не лучшие друзья их семьи.

– Дорогая, – пробормотал он, – так у нас друзей не останется.

Гнать плохие мысли из головы становилось все труднее – ибо, даже заявляясь в свет, Неста более не пользовалась своей прежней тихой популярностью. Кертис и сам попал под отталкивающее действие зловещих перемен в ней.

Хотя женитьба не продлилась еще и года, он начал бояться возвращаться вечером домой. Неста не только потеряла всякий вкус к небольшим званым обедам и посиделкам в кругу друзей, которые так нравились ему, – создавалось впечатление, что и общество мужа начинает ей докучать. Она вовсе не пренебрегала домашним хозяйством, нет – напротив, Кертису казалось, что он подмечает новую, сознательную скрупулезность во всем, за что Неста берется. Эффект от этого, впрочем, был такой, что из их домашнего очага испарился всякий уют – как если б вместо доброжелательных незримых фейри[92] огонь в нем подрядили поддерживать недавно аттестованных специалистов по отечественному домоведению. Все как-то обезличивалось – и в доме, и во всех аспектах их совместной жизни. По сути, Кертис женился не по страсти и даже не ради житья в ухоженном гнездышке, а из сентиментальных побуждений – поэтому изменившееся поведение Несты огорчало его. Сама она не казалась ни счастливой, ни несчастной. Удовольствия для нее свелись к трем вещам – журить Пегги за всякое пренебрежение формализованным домашним совершенством, носить сверх меры броские наряды и подолгу возиться с изысканным маникюрным набором и косметичкой, обтянутой зеленой тафтой, из которой удушающе несло пудрами и нагоняющими тупую головную боль благовониями.

Очередной неприятной метаморфозой стала невесть откуда взявшаяся страсть Несты к шляпам с вуалями. Тогда-то Кертис и задумался всерьез, какие шаги предпринять. Может, рассказать о переменах в ее поведении врачу? Нет, все претензии прозвучат глупо. Неста хоть и стала ему вдруг немила – держалась с ним совершенно тактично, а уж хозяйство вела более рационально и эффективно, чем когда-либо. Она независимая личность, и вид свой вольна видоизменять по собственному желанию. Как оказалось, Неста приобрела целый легион новых шляп, многие из которых были вечерними, на французский манер, и такое же большое количество вуалей, различающихся по цвету, непрозрачности и рисунку; и вскоре Кертис забыл, когда видел ее без них. К тому времени они повадились спать в разных комнатах – собственно, у них с самого начала их было две раздельных в довесок к спальне, но дверь в свои покои Неста еще ни разу не запирала. На вопросы Кертиса она отвечала: