Роберт Эйкман – Темные проемы. Тайные дела (страница 66)

– С тех пор, как поместье перешло Фонду, – утверждала она, – мы здесь чувствуем себя на птичьих правах. – Что-то подобное я нередко слышал от других арендаторов, и уже был готов к такого рода разговорам.

– На Фонде лежит неблагодарная задача – удовлетворить запросы государственного уровня, – мягко парировал я. – Мы делаем все возможное, чтобы ветер перемен в своих порывах не набирал катастрофическую мощь.

– Вместо того, чтобы пресечь сами перемены? – Агнесса недовольно фыркнула. В этот момент она звучала почти как Хэнд – от него я весь день слышал такую утомительную чепуху.

– Вершить историю Фонд, увы, не волен, – заявил я с такой нарочитой твердостью, какой только мог добиться. – Без наших методов ваш дом, это чудесное поместье, может статься, уже бы снесли – или переоборудовали в какое-нибудь учреждение.

– Наш дом! – воскликнула Агнесса с горечью. Она была не одинока в этом неприятии – и, полагаю, ни ее, ни остальных нельзя было ни в чем винить. – С тех пор как Фонд взял на себя управление, мы живем здесь лишь как постоялицы, временные содержанки. Он нам уже не принадлежит, как и сама наша жизнь. Мы – арендаторы, с которых пока что не взяли арендную плату. Русской знати после революции иногда разрешалось содержать в собственных бывших поместьях комнату-другую. У нас в Англии, конечно, все пытаются обставить более цивилизованно – а суть та же, как ни крути. Я так считаю, по крайней мере. А что думает по этому поводу Оливия – мы, видимо, никогда не узнаем.

Оливия откинулась в кресле перед огнем, вытянув ноги и подложив руки под голову.

– Я согласна, – отстраненно произнесла она. – Надо просто подождать… Когда-нибудь это все просто исчезнет.

– Фонд, – заметил я, – вообще-то, заинтересован в том, чтобы хозяева жили в доме и дальше. Да, представители широких масс не ходят в музеи. Мало кто из них разбирается в архитектуре или живописи, интересуется такими вещами… Но их неизменно привлекает возможность зайти в чей-нибудь богато обставленный дом – поглазеть на его убранство, в меру сил и разумения прикоснуться к истории. Лишь на этой основе Фонд продолжает свою деятельность. Нам остается только принимать это. Хотя я прекрасно понимаю, что это далеко не всегда легко.

– Что это за жизнь, скажите на милость, – в доме, который больше не твой? – спросила Агнесса гневно. – Выбор, решения, ответственность… Все это уже не в нашем ведении. Я здесь – в лучшем случае экономка, в худшем – вообще неизвестно кто. И знаете, эти ваши «широкие массы» не перестали ненавидеть нас и завидуют не меньше. Зачастую – только больше, ведь теперь мы у них на виду. Разница в том, что никому теперь ничего не скажешь поперек. Надеюсь, на основе увиденного вы согласитесь, что я много сил отдаю ведению хозяйства. Но обратите внимание, как редко я бываю дома. Я отстраняюсь от всех этих новых порядков, насколько могу, даже если внешний мир за этими стенами вызывает не меньшее отторжение.

– Надо подождать, – повторила Оливия. – Долго такое не продлится. Хоть в Польше, хоть в России… Когда-нибудь все это исчезнет.

– Моя работа – следить за тем, чтобы это продолжалось, – сказал я, улыбаясь. – По крайней мере, такова задача моих коллег.

– Стоило тверже отстаивать свои права, – отрезала Агнесса. – Мы должны были стоять на своем до конца. Бороться за себя. – Она говорила так, будто просто поделилась своим мнением, даже не пытаясь убедить и нисколько не ожидая, что с ней согласятся. В этом она отличалась от Хэнда, который тут же взялся бы пространно рассуждать о том, как лучше обустроить мир, – в предельном отрыве от реальности.

Сущее неудобство нашего века – крах правил, касающихся вежливых обращений. Ни одна из хозяек ни разу не обратилась ко мне по имени – несомненно, из-за моего положения по отношению к ним, каковое они, как и многие другие арендаторы, осознавали до ужаса остро. И в этом же положении мне едва ли удалось начать называть их «Агнесса» и «Оливия». С другой стороны, старомодные формальности могли показаться натянутыми; вызвали бы те самые затруднения, которые они призваны были устранить. Нам так и не удалось полностью решить эту проблему – что, согласитесь, символично. В доме сестер Брейкспир старые правила сохранялись – в противном случае, он рухнул бы. Но правилам, как и Оливии Брейкспир, не хватало сил на самоподдержку – их огонь не угас, но уже тлел.

Я часто думал об Оливии – о ее строгой линии губ, о ее стройности, об изящных руках и атмосфере романтической таинственности, окружавшей ее. Хотя между нами с самого начала, как я смел надеяться, установилось своего рода понимание, она позаботилась о том, чтобы это не развилось в нечто большее. Возможно, «нечто большее» ей уже не требовалось от жизни.

Я обнаружил, что Агнесса стала гораздо чаще со мной заговаривать, хотя большую часть времени она с таким же успехом могла обращаться к стене.

– Проекты вашего Фонда – сущий гротеск, – замечала она упорно.

Или же:

– Что думаете о фахверковых постройках[88]? Фонд наверняка с такими сталкивался.

Или вовсе:

– Есть ли в вашем Фонде по-настоящему хорошие люди?

А однажды она спросила:

– Каково ваше личное откровенное мнение о моей сестре Оливии?

Оливия при этом сидела там же, где обычно, молчаливая и безучастная, если к ней не обратиться напрямую.

По крайней мере, все это предотвращало явную скуку, а еда и напитки были столь же хорошими. Но никуда, само собой, не девалась пыль. К тому времени, выкраивая там и сям по полчаса, я объездил половину округи в поисках ее источника… И ничего не нашел. Никаких песчаных карьеров, насколько я уловил, поблизости не имелось.

А потом произошел инцидент с тем пылевым облаком на рассвете.

Каждый вечер, измученные бременем общения, мы рано отправлялись спать. Обычно я был вполне готов к такому; столь постылым казалось мое речное бремя – да, благоприятным для здоровья, но очень уж невеселым. Обычно я засыпал сразу же – и с каждой ночью все меньше думал о незваном госте, которого увидал; но я обнаружил, что в большинстве случаев просыпаюсь рано. Правда заключалась в том, что, как и во многих загородных домах, для сна официально отводилось слишком много времени. Я просыпался в холодном сером свете, и французские часы на стене услужливо сообщали, что еще нет шести. Серая Элизабет приносила завтрак никак не раньше половины восьмого. Иногда я вылезал из постели и несколько раз проходился взад-вперед по комнате, намеренно охлаждая себя; по чужому опыту я знал, что переход от холодного воздуха к теплым простыням и одеялам часто быстрее возвращает человека ко сну, чем что-либо другое.

В этот час статуя охотника на фонтане выглядела одновременно более живой и более мифической, чем при свете дня, обличавшем ее неуместность в стремительной нервозной современности. Слоняясь в поисках сна, я поглядывал на него, даже когда мне приходилось счищать иней со стекол, чтобы увидеть хоть что-то. Одним таким ранним утром я увидел кое-что еще. Парк был слабо освещен, слегка припорошен инеем и, насколько я мог видеть и слышать, совершенно безлюден и тих: в самом деле, прекрасный ландшафт для охоты каменного человека. Когда я выглянул наружу, взволнованный, признаюсь, этой холодной, спокойной красотой пейзажа, я увидел облако пыли, движущееся по подъездной дорожке из-за деревьев на пустыре. Может, и не совсем правильное слово – «облако», но «пылевой шар» звучит и того непонятнее. Оно было, возможно, десяти или двенадцати футов высотой – довольно плотное; за сферическим «клубком» тянулся пыльный шлейф или хвост, делая его похожим на детский рисунок кометы. В слабом утреннем свете пыль казалась почти черной, но я был уверен, что на самом деле она серая – совершенно обычная, как и следовало ожидать. Пыль явно летела к фонтану; и, учитывая очевидное отсутствие какого-либо ветра, я сразу подумал, что ее движет нечто, находящееся в самом центре странного явления. С ходу я заподозрил, что в кои-то веки по дорогое проезжает машина – смущало, правда, то, что из облака не выступала наружу никакая ее часть. Я был так увлечен увиденным, что даже открыл одно из тяжелых створчатых окон с толстыми решетками и прислушался к шуму двигателя. Но даже грачи, слетающиеся к дому на заре, не оглашали округу своими криками, не шуршали крыльями бабочки-толстоголовки, и ни одного легкомоторного самолета не наблюдалось в небе.

Высунувшись еще дальше, я увидел, как облако пыли прокатилось еще немного по территории имения, пока не достигло пересечения подъездных дорожек у фонтана; а затем – опало, развеялось, будто никогда его и не было. Его не могло сдуть ветром при здешнем мертвенном штиле. И это – совершенно независимо от вопроса о том, поднял ли его какой-нибудь автомобиль – или, во всяком случае, движущийся объект, – по-прежнему незримый. Я даже не мог заявить уверенно, что видел, как облако рассеялось, – больше походило на то, что я настолько сосредоточился на маневрах и характере этого явления, что в полудреме не приметил, куда оно исчезло, просто не ожидая подобного исхода. Так или иначе, теперь не было ни этого пыльного призрака, ни причин ему явиться – ничего, кроме студеного тихого утра, в самом сердце которого примостился наполовину обледенелый каменный охотник.