Роберт Эйкман – Темные проемы. Тайные дела (страница 53)
Путешествия служат добрую службу воображению, развивают его. Все прочее же – малость и иллюзия. Наша личная одиссея умозрительна от начала и до конца – поэтому в ней кроется столько мощи.
В обществе Ферна никогда не воспринимали ни как человека успешного, ни как неудачника. В том отчасти было повинно его окружение, при коем достичь означенных статусов было не так-то просто – а он был не слишком хорош в устроении житейских дел. Он много знал в теории, но малого достиг на практике, не превозносил себя – и частенько склонялся к мысли о том, что, не улыбнись ему удача пару раз, социум отверг бы его. И едва ли досконально осознавал, что при современном укладе стать изгоем стало почти невозможно.
Да и не сказать, что роль изгоя далась бы Ферну лучше роли кутилы. Как и многие замкнутые в себе люди, он во многом зависел от мелких сиюминутных радостей, взятых у жизни там и сям. Он много читал, много размышлял, мог целый день провести в постели, ничуть притом не хворая – всего лишь купаясь в собственном одиночестве. У него была неплохая пригородная квартира с видом на парк – куда более, по-видимому, притягательный в те часы, когда Ферна там не было. В его присутствии парк был обычно полон шумливых бродяг, и воздух в нем звенел от гомона переносных транзисторов.
В семье Ферн был единственным ребенком. Ныне родители были далеко от него – и не могли похвастаться тем же здравием, что и в его бытность подростком. Друзей Ферн заводил легко, а вот интерес к ним сохранял с огромным трудом. Некое трудноуловимое отличие отделяло его от обывателей, встречавшихся в конторе, на вокзале, в парке или в гостях. Он сам бы не смог указать на то, в чем оно заключалось, – за что порой превозносил себя, а порой презирал. От этой отличительной черты стоило избавиться, но Ферн при том был уверен, что это –
Сильнее и разнообразнее всего она сказалась на так называемом «карьерном росте» Ферна. Поверхностно можно было заключить, что невыразимая черта перекрывала доступ к системе поощрений и повышению в ранге; вот только дошло до того, что глубоко в душе Ферн начал сомневаться в целесообразности такой системы в принципе. Хуже всего давило осознание, что за свою работу он цепляется совсем как хамелеон – за покровительственную окраску. Заяви Ферн об этом вслух – он не только лишился бы последнего дохода, но и убил бы надежды тех многих, кто еще сохранил, вопреки неудовлетворенности поприщем, хоть какую-то веру в свой труд. И та сторона его души, что отчаянно желала перемен, в итоге не давала утешенья, а только отнимала силы, истощала. Ферн желал стать художником – но таланта в себе не находил, и вскоре осознал, сколь тяжело сейчас приходится тем, для кого сама жизнь была искусством. Практически никаких возможностей для практики и репетиции.
Не повезло Ферну и в поисках родственной хоть в чем-то души. Зная, что искать «ту самую», идеальную, бессмысленно – что само понятие идеала абсурдно, – он поначалу решил удовлетвориться кем-то с набором простых приземленных добродетелей, в изобилии описанных и воспетых. Дважды будучи помолвлен, Ферн, узнавая больше о невесте, несмотря на ее обаяние и красоту, все больше ощущал себя чужаком, самозванцем. Груз притворства рос, и в итоге приходилось разрывать помолвку – по его инициативе. Ферн мучился, но ощущал, что это не совсем
Те женщины, верно, что-то поняли о нем. Новость о разрыве на том этапе, когда все уже шло к желанной свадьбе, оставляла их в растерянности, быстро переходившей почти что в гнев, но уже вскоре все бури усмирялись, и обе несбывшиеся избранницы бесследно и тихо исчезли из жизни Ферна. На горизонте замаячил сорокалетний рубеж – но по такому поводу он, после долгого раздумья, нисколько не горевал. Впрочем, особенность долгих раздумий в том, что каждодневным делом они быть не могут – и потому Ферн часто ощущал себя позабытым, никому не нужным. Жизнь могла быть, ясное дело, гораздо хуже, но даже все понимая и принимая, Ферн не раз задумывался о том, не лучше ли свести с собой счеты – и не милее ли будет ему то утешительное всеобъемлющее Ничто, даруемое смертью.
Одной проблемой, по поводу которой Ферн испытывал настоящую боль, была проблема путешествий, или, как выражались другие, – отпусков. В конечном счете она упиралась в ограниченность финансов. «И почему я не зарабатываю больше?» – порой задавался Ферн вопросом, и тут же сам для себя находил ответ. Помимо очевидных сомнений в том, стоят ли возможная добавочная неделя отпуска и прибавка в зарплате, позволяющая жить на чуть более (совсем незначительно) широкую ногу, дальнейшего закрепощения, Ферн боялся и тех новых забот, что проклюнулись бы с переменой уклада. Он рано понял – если ты не из того малого числа урожденной богемы, то путешествия для тебя ценны лишь тогда, когда за ними есть частный ресурс. По этой причине практически повсеместно путешествия вырождались в организованный туризм, из искусства превращались в ремесло. Мир, становившийся удивительно тесным что в физическом, что в духовном плане, терял индивидуальность – и едва ли стоил того, чтобы ради взгляда на него покидать дом.
И все же подобное сухое теоретизирование не могло удержать Ферна, всей душой и без оглядки на малые возможности желавшего странствий, в узде. Если что-то и осаживало – то лишь нехватка спутницы. Той самой, неповторимой – идеала без четкого определения, данного в чувствах, который либо есть рядом и ощущается, либо его нет совсем.
Он побывал в отпусках с обеими своими невестами, по разу – с каждой. Проходило все примерно одинаково. Может, из-за того, что мужчина, порой против своей воли, ищет одну и ту же личность в разных женщинах. А может, прав был лорд Честерфилд, говоря: двух схожих женщин сыщешь запросто, а двух мужчин – уже с трудом. Что в первом, что во втором случае на протяжении двух-трех отпускных недель Ферн, умышленно или безо всякого умысла, тянулся к чему-то совершенно противоположному чаяниям и желаниям спутницы, да и воспринимал все в абсолютно ином свете. Обе стороны вынуждены были идти на взаимные уступки – и так отпуск превращался в обычный серый быт, что отнюдь не отвечало ожиданиям Ферна. Над отношениями, как говорят американцы, нужно работать, да вот только в данных случаях работа превращалась в сущую каторгу – не хватало лишь надзирателей; но работа оказывалась непродуктивной.
– Ты слишком проникновенно относишься ко всему, – сказала одна из девушек; сказала искренне – но мягко, без вызова, вроде как открывая ему глаза на что-то, над чем стоило поработать. Ферн, так или иначе, пришел к выводу, что воспринимает путешествия преимущественно как мистический опыт. Ему близка была мысль Ренана[72] о том, что для каждой живой души есть свое персональное «лекарство». Кому-то подавай Святой Грааль, кому-то – алкоголь и дурман, кому-то – распутство и блуд. Кто-то, вполне может статься, удовлетворяется и обыденной повседневностью.
Ферна вполне устраивали путешествия – но только не в одиночестве. Но в его жизни все складывалось так, что поиск партнера представал делом сложным, если не в принципе невозможным. Он, пользуясь словами той девицы,
Что ж, хотя бы между ними не было громких сцен. Такое благо бестактно принимать за нечто само собой разумеющееся. Ведь когда Ферн путешествовал в компании других – с другом или с друзьями друзей, – проходило все не в пример хуже: никого не заботили ни манеры, ни консенсусы. От подобного досуга, старательно избегаемого, Ферн получал еще меньше удовольствия – но разочарования не могли поколебать его необычное, неизъяснимое отношение к путешествиям. Он знал, что мало кто ими наслаждается, несмотря на все растущее число тех, кто в них отправляется. Негативный опыт путешествий роднил Ферна, к вящему неудовольствию, с большинством – если не вдаваться в нюансы; решение проблем никак не шло на ум. Нехватка денег, нехватка времени, нехватка близости, что уж говорить об инициативе; дела шли плохо, даже когда ему было всего двадцать пять.
Однажды Ферну начал сниться сон. Раз за разом (слишком редко, по мнению Ферна) возвращаясь безо всякой системы, он то представал в некотором подобии целостности, то являлся обрывками. Вести дневник этих явлений с простановкой точных дат казалось делом неправильным, едва ли не опасным – но события сна оставляли после себя легкую тоску, и по пробуждении Ферн завел привычку подолгу о них размышлять и впадать в особого рода мечтательность, которую так не одобряют эксперты в такого рода делах.
По сути, то был довольно простой сон, пусть и насыщенный красками. Ферну снилось, будто он – в Венеции, в месте, где он никогда наяву не бывал. Гондола несла их по водному зеркалу Лагуны – точное название он, похоже, где-то вычитал. Да, «их» – ибо во сне Ферн был не один, а возлежал на дне лодки с женщиной в вечернем (или же просто красивом?) платье. Где их свела судьба – здесь, в экзотической Венеции, или в знакомом до скрипа в зубах Лондоне – Ферн не знал, но ему казалось, что где-то за пределами сна она очень даже реальна. Может, как-то раз он приметил ее лицо мельком, в толпе… когда-то давно. Его он никак не мог вспомнить, проснувшись, – образ жил лишь первый миг-другой после ухода с земель Морфея. В общем-то, так оно всегда и бывает – и Ферн злился, что его случай подвластен всеобщим закономерностям, ибо женщина из грезы была столь желанна, столь близка и сопричастна всем его диковинным взглядам на жизнь. И даже сон не мог продлить столь тонкую связующую нить – Ферн понимал, что чар тех хватит лишь на ночь, или на семь недолгих дней отдохновения. Платье той женщины – вот что оставалось в его памяти всегда, хоть оно и преображалось от грезы к грезе – то белое, то черное, то вовсе багровое, как кровь, или переливчато-радужное, будто чешуя рыбы. И всегда над гондолой горели звезды – в неизменном, в отличие от платья, небе странных темно-лиловых цветов, какого в жизни Ферну не приходилось видеть. Луна никогда не показывалась, но где-то там, позади гондолы, берега переливались вульгарными, заманчивыми венецианскими огнями, древними – и, вполне возможно, свойственными лишь этой, выдуманной Ферном сновидческой версии города на воде. Впереди же, напротив, вырисовывалась протяженная темная скала, лишь кое-где освещенная редким огоньком. Невысокие волны мягко шептались вокруг гондолы, и Ферн каким-то образом различал, что их более крупные сестры накатывают неторопливо на обратную сторону той скалы. Он никогда не мог понять, куда именно гондола несет его с той женщиной, но какая-то цель все же была им уготована – иначе и быть не могло: путь без цели – что труд без плодов, которые, хоть и могут разочаровывать, обязаны так или иначе явиться на свет. Ферн желал, чтобы хоть раз эта греза началась пораньше – и пролила свет на то, как познакомился он со своей спутницей. Но всегда, когда его сновидение делалось осознанным, они вдвоем уже были в дальних водах, а цепочка ярких огней – далеко позади. По какой-то причине Ферну пришло в голову, что с женщиной он встретился по уговору – у высокого здания фешенебельного отеля. Но кто же вел их гондолу? Ферн не мог углядеть – он где-то читал или слышал, что, когда в обиход вошли моторные лодки, гондольера стало не так-то просто найти, а еще труднее – оплатить его услуги. Но их рулевой, что бы тому ни было причиной, выказывал очевидные лояльность и ответственность.