Роберт Эйкман – Темные проемы. Тайные дела (страница 52)

– Ступайте осторожно, – предупредила она. – В этом месте прогнили половицы.

Половицы в маленькой Кантонской комнате взаправду изрядно сдали, явно приютив в последние годы немало крыс. Шестеро женщин в сиянии грошовых свеч, поставленных в четыре изящных канделябра – такими они, оставшиеся, предстали моему взгляду. И теперь я могла, хоть и совершенно не хотела, взглянуть им в лица.

– Нас всех назвали в честь самоцветов, из которых мы родились, – произнесла леди. – Сестру Изумруд вы уже знаете. Я – Опал. А здесь, перед вами – Алмаз, Гранат, Жадеит и Хризолит. Милая старая леди – Сердолик, а красивое юное создание – Бирюза.

Они все разом поднялись на ноги. Во время церемонии представления эти женщины издавали странные негромкие звуки.

– Мы с Изумруд самые старшие, а Бирюза – младшенькая, само собой.

Изумруд стояла в углу передо мной, покачивая своей крашеной рыжей головой. В Длинной гостиной царил полный упадок. Паутина поблескивала в луче лампы, как стальная филигрань, и сестры, казалось, восседали в коконах из нее, на подушках из паутинки.

– Есть еще одна сестра, Топаз. Но она занята писательством.

– Ведет все наши дневники, – добавила Изумруд.

– Пишет летопись, – сказала Опал.

Повисла неловкая пауза.

– Давайте присядем, – сказала моя хозяйка. – Давайте поприветствуем нашу гостью.

Тихонько поскрипывая сочленениями, шесть дам опустились на свои прежние места. Изумруд и Опал остались стоять.

– Садись, Изумруд. Наша гостья займет мое кресло, ибо оно – самое лучшее.

– Не стоит, – воспротивилась я. – Я у вас долго не пробуду, простите. Уйду, как только этот дождь перестанет лить, – слабым голосом объяснила я.

– Я настаиваю, – твердо сказала леди-хозяйка.

Я уставилась на стул, куда она указывала. Обивка лопнула и прогнила, деревянные планки побелели и крошились, готовясь вскорости превратиться в ничто. Все остальные не сводили с меня своих круглых, отстраненных глаз.

– Нет, в самом деле, – сказала я, – спасибо, это очень мило с вашей стороны, но… мне нужно идти. – И все же окрестный лес и темное болото за ним, смутно видневшиеся вдали, едва ли пугали меньше, чем дом и его обитатели.

– Нам было бы что предложить, больше и лучше во всех отношениях, если бы не наш домовладелец. – Опал говорила с горечью, и мне показалось, что на всех лицах изменилось выражение. Изумруд вышла из своего угла и снова принялась ощупывать на мне одежду. Но на этот раз сестра не одернула ее, и когда я отошла, она шагнула за мной, как ни в чем не бывало продолжая делать свое странное дело.

– Она не справилась с самой простой обязанностью – беречь этот дом.

При слове «она» я не смогла удержаться от того, чтобы вздрогнуть. В тот же момент Изумруд крепко вцепилась в оборки моего платья.

– Но есть одно место, которое она не может испортить. Место, где мы развлекаемся на свой лад.

– Пожалуйста, – взмолилась я, – ни слова больше. Я ухожу.

Кукольная хватка сестры Изумруд ожесточилась.

– Это покои, где мы едим.

Все обращенные ко мне глаза загорелись новым, преобразующим, чуждым огнем.

– Лучше даже сказать, пируем.

Все шестеро снова начали подниматься из своих паутинных насестов.

– В те покои ей нет дороги.

Сестры захлопали в ладоши – словно зашелестели сухие листья.

– Там мы можем вести себя согласно истинной нашей природе.

Теперь они собрались вокруг меня ввосьмером. Я заметила, что Бирюза, на которую мне указали как на самую младшую, провела своим сухим заостренным язычком по верхней губе.

– Конечно, ничего такого, что не подобало бы леди…

– Конечно, – эхом откликнулась я.

– Но и леди может быть твердой, – добавила Изумруд, натягивая на мне платье. – Так наш папа говорил. Твердость – превыше всего.

– Наш отец был человеком, безмерно разгневанным на всякое пренебрежение, – тихо молвила леди-хозяйка. – Лишь его постоянное присутствие в доме во многом поддерживает нас.

– Мне показать ей? – спросила Изумруд.

– Раз ты этого хочешь, – с презрением бросила ее сестра.

Откуда-то из заплесневелых одежд Изумруд извлекла что-то вроде старой открытки – и протянула ее мне.

– Возьми, – сказала она. – Я разрешаю.

Это была фотография, слегка подпорченная временем.

– Посвети ей, – взвизгнула Изумруд. Равнодушным жестом ее сестра воздела лампу.

Это была фотография меня самой в детстве – худой и коротко стриженной.

И в моем сердце торчала крошечная ржавая булавка.

– У всех нас есть что-то подобное, – торжествующе заявила Изумруд. – Не кажется ли тебе, что ее сердце к этому времени уже насквозь проржавело бы?

– У нее никогда не было сердца, – произнесла с издевкой Опал, отводя лампу.

– Может быть, у нее просто не было шанса исправиться! – вскрикнула я.

Было слышно, как у сестер перехватило их слабое дыхание.

– Важно то, что вы делаете, – сказала моя хозяйка, рассматривая обесцвеченный пол, – а не то, что чувствуете по этому поводу потом. Наш отец всегда настаивал на этом. Это очевидная истина.

– Верни, – каркнула Изумруд, пристально глядя мне в глаза.

На мгновение я заколебалась.

– Отдай ей эту бумажку, – повелела Опал с былым презрением. – В ней больше нет никакой силы. Все, кроме сестры Изумруд, видят – дело сделано.

Я вернула фотографию, и Изумруд отпустила меня, убирая свое добро подальше.

– А теперь не присоединитесь ли вы к нам? – спросила меня хозяйка. – Не составите ли нам компанию в наших скрытых покоях? – Она старалась держаться так непринужденно, как только получалось.

– Кажется, дождь прекращается, – ответила я. – Мне пора в путь.

– Наш отец никогда бы не отпустил вас так легко, но я думаю, не в наших нынешних силах вас задерживать.

Я склонила голову.

– Не утруждайте себя прощанием, – сказала Опал. – Моим сестрам оно более ни к чему. – Она качнула лампой в сторону. – Следуйте за мной. И берегите себя. Пол тут совсем прогнил.

– Прощай, – взвизгнула Изумруд.

– Не обращайте внимания, если нет желания, – произнесла Опал.

Я молча проследовала за ней по обветшалым комнатам и прогнившим половицам. Она открыла обе наружные двери и встала, ожидая, пока я выйду. На улице сияла луна, но серебряные лучи не могли четко очертить темную фигуру в проеме.

На пороге или где-то по другую его сторону я обрела ненадолго дар речи.

– Я ничего не сделала, – вырвалось у меня. – Ничего.

Не удостоив меня ответом, Опал растворилась в темноте и бесшумно закрыла дверь.

И тогда я вернулась по своему мучительному, потерянному и забытому пути через лес, через унылое болото обратно к маленькой желтой дороге.

Венеция не стоит свеч