Роберт Эйкман – Темные проемы. Тайные дела (страница 39)
Я ужинал у них раз шесть, может быть – семь. Конечно же, и от меня последовало взаимное приглашение в Королевский автомобильный клуб – куда более презентабельное в сравнении с моим холостяцким жильем в Ричмонде место. По большей части трапезы в Баттерси проходили по шаблону: мой знакомый много болтал, а его странно выряженная жена едва роняла пару слов. Блюда, приготовленные ею, были отменными – разве что слегка чопорными; в качестве званого гостя меня, похоже, воспринимали чересчур серьезно. Опираясь на это и на всякие прочие мимоходом подмеченные мелочи, я заключил, что гости у супругов бывают нечасто. Вероятно, им не хватало какой-то домашней магии. И человеку, сотворившему такие полотна, казалось бы, наверняка есть что сказать – вот только слушать его означало разочаровываться раз за разом. Он привечал меня неизменным энтузиазмом, а отпускал с неохотой, но дыру в незримой стене, окружавшей его, пробить не мог – и супруга едва ли стремилась ему в этом помочь. Так, во всяком случае, казалось со стороны; человеческие отношения – вещь столь сложная и запутанная, что никогда ни в чем нельзя быть уверенным.
Шло время, и наше знакомство все сильнее исчерпывало себя. Я особо этому не мешал, хоть и испытывал некое подобие сожаления. Связь, поддерживаемая мной, умирала медленно; я чувствовал практически с самого начала, что поспешный разрыв с этими людьми был бы болезненным, спровоцировал бы какой-нибудь болезненный инцидент или настоящий конфликт. Так что, прекрасно отдавая себе отчет в своих действиях (так мне тогда казалось), я постепенно усекал объем наших встреч. Увы, ни этот мужчина, ни его жена по-настоящему не цепляли меня, не давали отклика в душе – подобные умершие еще в зачатке знакомства лучше изымать из ткани жизни, пока она не заразилась вялостью и гнильцой и не утратила тонус. Если кто-то помногу ходит на вечеринки или заводит много новых знакомств каким-либо другим способом, ему приходится довольно часто принимать подобные защитные меры, порой – сильно укоряя себя за них. Но стоит помнить, что люди и животных вынуждены убивать – человек, как ни крути, по большей части не в состоянии прожить на одних орехах и яблоках.
Однако окончательно мое знакомство с тем художником не умерло. Оно вновь дало о себе знать, когда через четыре года после того, как я в последний раз видел чету из Баттерси (и года этак через два после последней отправленной им рождественской открытки), на мой адрес пришло письмо из правовой конторы. К тому времени я успел переехать в Хайгейт из Ричмонда. В письме том говорилось, что мой знакомый умер («в результате продолжительной болезни», как уточнялось); перед кончиной он зачем-то назначил меня соисполнителем завещания. Вторым душеприказчиком, как и стоило ожидать, стала жена. Уместно ли говорить, что все это стало для меня более чем неожиданным? Доля наследства, которую завещатель «надеялся видеть принятой», составляла сотню фунтов стерлингов – и сумма эта была неплохая, особенно по тем временам, когда фунт взаправду что-то стоил. В письме меня просили как можно скорее связаться с юристами – или напрямую с женой их клиента.
Немного поскрипев зубами, я все-таки сочинил письмо с соболезнованиями. Со всей тактичностью, что у меня за душой водилась, я предложил в постскриптуме назначить вечер для первой встречи исполнителей завещания. Ответ пришел очень быстро. В минимально возможном количестве слов меня поблагодарили за понимание и вечером следующего дня предложили встретиться. Так я снова оказался в Баттерси.
Супруга покойного, как я подметил, отказалась от экстравагантных одежд, столь ею любимых ранее, – выйдя ко мне в ничем не примечательном, банальном даже платье, будто приобретенном в каком-нибудь универсаме. Возможно, так она выражала скорбь и траур – ибо ни в каком ином отношении я не смог заметить в ней перемен. Она не показалась мне ни сломленной, ни даже выбитой из колеи горем, и ее немногословность осталась при ней. Может, ей просто нечего было сказать. Все мои попытки выяснить причину смерти знакомого не возымели успеха – видимо, сыграла роковую роль какая-то обычная хроническая болезнь («Не отягощайте ум скорбью» – вот как посоветовали мне угомонить свой интерес). Мне даже не требовалось участвовать в процедуре: жена взяла на себя все хлопоты и мне можно было просто зайти за деньгами в конце. На это я заметил, что по букве закона, будучи распорядителем, обязан увидеть хотя бы копию завещания. Эта странная женщина тут же молча протянула мне оригинал, бесхитростный по содержанию: тело надлежит кремировать, все имущество за исключением моей сотни фунтов – оставить жене наследодателя. Также все картины усопшего должны были быть предложены Национальной галерее британского искусства; в случае отказа – изобильному списку других публичных галерей. Если все десять или двадцать контрагентов из списка откажутся – картины поручено было сжечь. Я тут же понял, зачем меня сюда притащили, – и если с момента получения известия от юристов меня преследовала тревога, теперь она однозначно переросла в ужас.
– Не переживайте, – сказала мне вдова наследодателя, еле заметно улыбнувшись. – Я сама занималась предложениями, пока он был жив. Ни одна галерея в списке не захочет эти картины даже себе в подсобку.
– Но, – запротестовал я, – как душеприказчик я не могу просто оставить все как есть.
– Просмотрите их письма. – Она передала мне стопку исписанных листов. Устроившись на отставленном от стола стуле, она стала за мной рассеянно наблюдать, не берясь ни за какое другое занятие.
Что ж, подумал я, если это возможно – почему бы не уладить вопрос на месте, здесь и сейчас? Я сверил письма со списком в завещании. Каждая названная галерея была учтена, и везде моему бедному покойному знакомому давали понять, что в картинах такого рода, как пишет он, не заинтересованы. Переписка охватывала гораздо больше, чем предыдущие двенадцать месяцев. Многие государственные служащие медленно принимают решения – и еще медленнее берут на себя обязательства.
– Он знал об этом? – спросил я.
Это был еще один вопрос, на который я не смог получить четкого ответа, потому что вдова просто улыбнулась, да и то – лишь слегка. Упорствовать с ней было трудно.
– Не волнуйтесь, – произнесла она. – Я разожгу костер.
– Вы совсем не хотите сохранить полотна? – воскликнул я. – Может, вы и прожили с мужем достаточно долго, чтобы считать его работы делом обыденным, но они в самом деле выдающиеся.
– Но разве мы как душеприказчики не должны подчиниться завещанию?
– Раз Макс Брод сохранил архивы Кафки, значит, и мы сможем спасти картины. Закон не слишком щепетилен в подобных вопросах.
– Может, хотите забрать их себе? Но учтите, – добавила она, – в Кингстоне хранится еще около сотни.
– Я был бы рад их все взять, но у меня, к сожалению, не будет места…
– Ну, может, когда-нибудь потом.
– Я хотел бы взять одну, если можно.
– Повторюсь, берите хоть все. Может, и рукописи вас заинтересуют? Целая пачка – в этом саквояже. – Она указала на потрепанный чемоданчик зеленого цвета, приставленный к стенке. Довольно-таки отталкивающее безразличие этой женщины к наследию мужа во многом определило мое согласие. Было совершенно очевидно, что случится с рукописями, если я их не возьму; целую жизнь мог пожрать огонь – как его тело.
– Когда похороны? – спросил я.
– Завтра, но церемония пройдет конфиденциально.
Мне было интересно, где сейчас лежит тело. В супружеской спальне? В маленькой комнате для гостей? В каком-нибудь морге?
– А в Бога мы оба не верили. – Если память не подводила, впервые за все время вдова проявила подобную инициативу и высказалась обобщенно – пусть и в негативном ключе. Я осмотрел картины – включая ту, которую уже мысленно выбрал для себя. Она ничего о них не говорила. Может статься, эти, самые первые полотна были написаны еще до того, как художник встретил ее.
Собственно, от нее я не дождался ни чашки кофе, ни помощи с транспортировкой чемодана и картины вниз по многочисленным лестничным пролетам кондоминиума. По дороге домой мне пришло в голову, что при таком объемном наследии ущербным его никак нельзя было назвать.
Картина с тех пор путешествует со мной повсюду. Ее нынешнее место – в комнате по соседству с бывшей детской. Я часто захожу туда и просто разглядываю ее минут пять-шесть – особенно если свет дня еще не померк.
В саквояже, как и было обещано, лежали разрозненные черновики книг по искусству – очевидно, отпечатанные на машинке. Практически каждый лист пестрел исправлениями, внесенными разноцветными чернилами, но я не уделил тому внимания – собственно говоря, тогда я был не уверен даже, что все это когда-нибудь прочту. Тем не менее выбросить труд моего покойного знакомого я не посмел. Бумаги – до сих пор на антресоли, в зеленом чемодане, обклеенном туристическими наклейками из Италии эпохи Муссолини. В столь малой мере мой бедный приятель-художник все еще жив. Он, по-видимому, чувствовал со мной некое потаенное родство – чувствовал острее, чем я в свое время, – иначе не сделал бы меня душеприказчиком.
Среди бумаг хранилось кое-что еще. Более емкое – и более