Роберт Эйкман – Темные проемы. Тайные дела (страница 34)

Но когда она встала и включила большой электрический обогреватель, стало казаться, что именно долгое прозябание в постели и натолкнуло ее на все эти болезненные мысли. И до чего же красив туман за окном! В одном пеньюаре Кларинда встала у рамы, разглядывая серое марево; волны тепла, нагоняемые конвектором, мягко ласкали ее спину. Окно было старое, со створками, недавно покрашенными свежим слоем белой краски – поверх многих других. Ей нравились такие детали, по которым можно узнать, что дом всегда содержался в чистоте и порядке. Совсем как пожилой денди, о котором все еще заботятся окружающие.

Но после завтрака Кларинда почувствовала, что снова погружается в меланхолию. Главным образом потому, что Карстерсы и их сын, похоже, вовсе не подумали загодя, чем она будет тут заниматься. Эти люди, как она ухватила, получали удовольствие, делая что угодно, даже самые бесполезные вещи, если они делались коллективно. Все четверо не раз пытались втянуть и ее – прозвучало предложение сходить в церковь, но вялое и донельзя формальное, – но вскоре, кажется, решили, что она как-нибудь переживет и без их участия. Кларинду возмущал этот невидимый барьер, все больше изолирующий ее от их внимания; в конце концов, стоило наступить полудню, она, поддавшись импульсу, поднялась к себе в комнату, сменила платье на брюки и свитер, накинула на плечи плащ. Решив, что отвлекать Дадли от работы в саду на пару с отцом необязательно, она, оставив под дверью записку «Ушла погулять, скоро вернусь», незаметно ускользнула из дома Карстерсов.

Клочья тумана продолжали носиться на ветру, но, вопреки нагоняемой ими сырости, не показались Кларинде неуютными или враждебными. На улице она ощутила себя хоть немного живой. Пройдя несколько сотен метров, она забралась на одну из насыпей, где траву недавно скосили, и осмотрелась кругом. Она искала церковь, и когда через просвет в тумане показалась зубчатая вершина посеревшей каменной башни, окаймленная квартетом горгулий, она поняла, в каком направлении идти.

Но из-за причудливого союза облаков в вышине и тумана в низинах пейзаж прямо на ее глазах то и дело менялся; надежды увидеть солнце не было, но здешний туман, в отличие от лондонского, хотя бы не вставал комом в горле – наоборот, увлажнял воздух и вместе с тем укрывал Кларинду от любопытных деревенских глаз. Кроме ее нервных шагов по старой каменистой тропе, не было слышно никаких иных звуков – разве что капель с деревьев и живой изгороди мягко стекала наземь, рождая похожий на шепот звук; крупные капли набухали на кончиках листьев – и, повисев немного, срывались вниз. Поняв, что волосы отяжелели от всей этой влаги, Кларинда собрала их в мокрый пучок на макушке, а затем, вытянув из кармана плаща длинный черный шарф, соорудила подобие тюрбана. К ней то с одной, то с другой стороны тянулись из тумана деревья – проявляясь с ясностью, еще секунду назад казавшейся невозможной, и так же резко растворяясь, насовсем пропадая даже из бокового зрения; но и ветер сам был тяжелым от влажной мягкости. «Пусть будут полны дождем», – цитировала Кларинда сама себе чистым нежным голосом, – пусть будут полны дождем».[43]

В деревне она никого не встретила, а если в полях и были животные, то туман мешал увидеть или услышать их. Кларинда прекрасно сознавала, что обстановка не самая безопасная для одинокой путницы, но о плохом ей думать вовсе не хотелось – радость единения с сельской местностью и перспектива одинокой прогулки куда глаза глядят разом перечеркивали все опасности, дарили приятное ощущение новизны.

Криво посаженный на кол, из мглы вдруг выплыл какой-то знак. «ПРОХОДА НЕТ, – прочла на нем Кларинда. – ПРОПУСК ТОЛЬКО ПО ОСОБОМУ РАЗРЕШЕНИЮ». Глядя на кривые буквы, она только фыркнула – едва ли в здешних мирных краях такие «пугалки» можно воспринимать всерьез. Она слышала, где-то есть такие землевладельцы, что горазды перекрывать хоть бы и на единственный день в году доступ к своей земле, как бы заявляя о своем неприятии права участия частного[44] – вот только на том небольшом расстоянии, какое оставлял обозримым туман, дорога продолжалась без каких-либо изменений, будто по ней все ходили без опаски. Поэтому, пожав плечами, Кларинда смело двинулась дальше.

И все-таки запрет сказался на ней – в какой-то момент она поняла, что ступает гораздо неспешнее и осмотрительнее, чем прежде. Дорога, как она заметила, плавно, но неуклонно забирала в гору – сужаясь, вдобавок, по мере того, как обрамляющие ее живые изгороди становились выше. Кларинда встала и посмотрела на часы; несмотря на приглушающий все звуки туман, она могла слышать их тиканье с предельной ясностью – до того всеохватная тишина царила на окружавших дорогу потаенных пастбищах. Покинув дом Карстерсов где-то незадолго до трех часов, она и не заметила, как настала почти половина четвертого. До наступления сумерек – час, если не меньше; но обратный путь был направлен под уклон, и на нем ее не ждало ни развилок, ни сбивающих с толку поворотов. Помимо того, Кларинде в принципе нравились прогулки по темноте. Ни ее разум, ни желудок не были расположены к уютному чаепитию с пышками в кругу семьи Карстерс или к пристрастному допросу, которому ее, вне всяких сомнений, подвергнет Дадли, узнав об отлучке; его пытливости сама Екатерина Александрийская предпочла бы пытку колесами[45]. И она продолжила свою прогулку.

Подъем становился все круче, и деревья мало-помалу редели, больше не выныривая из тумана в самый неожиданный момент. Высокая живая изгородь совершенно исчезла, но тропа оставалась различимой – хотя ее старые камни все больше и больше погружались в суглинок и размокшую землю, чавкавшую под ногами. Деревья превратились в приглушенные и одинаковые фигуры, проносившиеся быстро и монотонно, и появлялось ощущение, что они почти движутся – как в раннем кинематографе.

Между деревьями вдруг появился маленький зверек, пронзив завесу мглы. Он пересек дорогу в трех-четырех метрах от Кларинды и почти сразу исчез. Не перешел, не перебежал – скорее перескочил, двигаясь неловко, боком; не без шума – но туман лишил звуки силы, послав лишь подобие приглушенного вздоха сквозь заросли. Кларинда так и не поняла, что это за животное. Наверное, просто бродячая собака с занозой в лапе. Она не стала сбавлять шаг и раздумывать над увиденным.

Как это случалось несколько раз раньше, туман расступился неожиданно, обнажая более-менее просторный участок земли. Оказалось, Кларинда обманулась, думая, что лес кругом поредел, – ее взгляду предстало сразу много деревьев, самая настоящая буковая роща. Затем, на участках голой земли, которые даже в густом лесу непреложно окружают буки, она увидела остальных животных. Это были свиньи.

Все они, казалось, были полностью поглощены розыском неведомых деликатесов в почве. Они не хрюкали и не ворчали – только и слышно было, что шелест сухих листьев под их рылами. Свиньи выстроились по обе стороны тропы, и Кларинда немного помедлила, прежде чем двинуться мимо них.

Животные едва ли уделили ей внимание – возможно, она не показалась им страшной, так как человек появился в этих краях впервые. Туман, который на данный момент походил на полог, продвигался вместе с ней к лесистым высотам. Из полумрака метрах в тридцати впереди, справа от Кларинды, внезапно послышался крик; короткий, но такой пронзительный, что в ухе у нее кольнуло. Все свиньи подняли головы, на секунду застыли на месте, затем быстро сбились в стадо и двинулись в ту сторону, откуда донесся новый звук. Пара поросят, совсем маленьких – скорее всего, кого-то из них Кларинда и застала на тропе, – обежала ее по дуге, торопясь присоединиться к сородичам. Постояв какое-то время за завесой тумана, стадо внезапно понеслось обратно той же дорогой; перебежав тропу, животные скрылись в чаще слева. Свиньи пробежали не более чем в пяти-шести футах от Кларинды, и она успела заметить, что в самой середине их толчеи находилось существо, сильно превосходившее по размеру остальных, – заросший щетиной длиннорылый кабан с белыми крупными клыками, загнутыми к самым глазам. Кларинда заподозрила, что именно этот зверь и издал странный крик; и, поскольку никогда раньше не сталкивалась с диким кабаном, немного оторопела.

Вскоре, когда стадо скрылось, лес снова затих, будто ничего в нем и не происходило. Туман снова сгущался, сдуваемый на тропу ветром гораздо более сильным и холодным, чем тот, что гулял по деревне, когда Кларинда отправилась в путь. Подъем становился все круче и круче, и физическая нагрузка не давала путнице почувствовать холод. Сумерки скрыли от нее две фигуры посреди тропы – только очутившись у них под самым носом, Кларинда поняла, что не одна.

Это были дети. По их виду можно было решить, что они уже давно стоят здесь – просто стоят, не делая ни шага вперед или назад, и ждут, что кто-то их найдет. Они были одинаково одеты – в светло-зеленые плащи с белой узорчатой подкладкой и капюшонами. Один из детей натянул его на самые глаза, другой стоял с непокрытой головой – ветер трепал вьющиеся волосы, шелковистые и белобрысые, совсем как у Кларинды в детстве. На бледном личике сияли яркие, широко расставленные голубые глаза; лицо первого пребывало в тени капюшона, и Кларинда только и могла видеть, что подбородок и длинную линию губ. Такие же губы были и у второго ребенка – и путница, как ни приглядывалась, не могла определить их пол.