Роберт Чамберс – Создатель Лун с иллюстрациями Сантьяго Карузо (страница 20)

– Где? – спросил я, глядя на наши лица, отраженные в воде. Пока что я отваживался смотреть ей в лицо так долго только в отражении.

Гладь водоема передавала изысканный овал ее лица, густые волосы, глаза. Я услышал шелест ее шелкового платья, мелькнула белая рука и выхватила молоток со дна, взметнув облако брызг, разбивая отражение.

Но вскоре потревоженное озерцо успокоилось, и снова я увидел в воде ее глаза.

– Послушайте, – произнесла она тихо. – Как вы думаете… вы еще придете к моему источнику?

– Приду, – сказал я. Мой голос прозвучал глухо: в ушах стоял шум воды.

По поверхности озерца промелькнула быстрая тень. Я протер глаза.

Там, где ее лицо только что отражалось рядом с моим, больше ничего не было, лишь розовеющее вечернее небо, в котором светилась одинокая звезда.

Я выпрямился и обернулся. Девушка исчезла. Я увидел бледную звезду, мерцавшую надо мной в сумерках, увидел высокие деревья, неподвижно застывшие в тихом вечернем воздухе, увидел собаку, прикорнувшую у моих ног.

Сладкий аромат рассеялся – в ноздри ударил тяжелый запах папоротника и перегноя. Внезапно мною овладел какой-то слепой страх. Я схватил ружье и бросился бегом через лес, уже погружавшийся во тьму.

Пес мчался за мной, с треском продираясь через подлесок. С каждой минутой становилось все темнее, но я продолжал идти. По лицу градом катился пот, голова шла кругом. Как я добрался до той рощицы, где несколько часов назад мы говорили с Дэвидом, – убей бог, не помню. Тут я свернул на тропинку и вдруг заметил краем глаза человеческое лицо. Оно выглядывало из темных кустов и словно следило за мной – ужасное лицо, совершенно желтое, скуластое и узкоглазое.

Я застыл как вкопанный. Собака у меня за спиной зарычала. Затем я бросился прямо на него, на это лицо, вслепую ломясь через кустарник, но последний закатный луч уже угас, и когда я опомнился, то понял, что еще шаг – и я безнадежно потеряюсь в этом лабиринте кустов и сплетающихся лоз, а значит, надо возвращаться на тропу, пока не поздно.

Когда я вышел к позднему ужину, собственное мое лицо было бледным, как мел, и к тому же изрядно исцарапанным. Хаулит прислуживал мне с немым укором в глазах, потому что суп, дожидаясь меня, перестоял, а рябчик оказался совсем постным.

Дэвид накормил собак и привел их в дом. Я придвинул кресло поближе к огню и поставил пиво рядом на столик. Собаки свернулись у моих ног, важно моргая на трескучие фонтаны искр, которыми вспыхивали пылающие в очаге массивные березовые поленья.

– Дэвид, – сказал я, – ты говорил, что видел сегодня китайца.

– Да, сэр.

– А что ты теперь об этом думаешь?

– Я мог и ошибиться, сэр…

– Но ты так не думаешь. Какой виски ты налил сегодня в мою флягу?

– Обычный, сэр.

– И сколько?

– Около трех глотков, как обычно, сэр.

– Как, по-твоему, не могла ли с этим виски выйти какая-то оплошность? Может, в него что-нибудь попало… например, какое-то лекарство?

Дэвид улыбнулся и сказал:

– Нет, сэр.

– Ладно, – кивнул я. – Мне приснился необычный сон.

Произнеся «сон», я приободрился и утешился. До сих пор я не смел произнести это не то что вслух, а даже про себя.

– Необычный сон, – повторил я. – Около пяти часов вечера я заснул в лесу, на той красивой поляне с источником… то есть с озерцом. Ты знаешь это место?

– Нет, сэр.

Я описал его подробно дважды, но Дэвид лишь покачал головой.

– Говорите, резной камень, сэр? Мне такого не попадалось. Разве что вы имеете в виду Кардинальские Ручьи…

– Нет-нет! Эта поляна далеко оттуда. А возможно ли, чтобы какие-то люди жили в лесу между этими местами и границей Канады?

– Тут никого нет до самого Сен-Круа – по крайней мере, насколько мне известно.

– Ну и, конечно же, – продолжал я, – когда мне показалось, что я вижу китайца, это была просто игра воображения. Меня слишком впечатлили твои слова, вот и все. Да и ты, разумеется, не видел никакого китайца, Дэвид.

– Наверное, нет, сэр, – с сомнением произнес Дэвид.

Я отослал его спать, сказав, что собаки останутся со мной до утра, а когда он ушел, хлебнул эля от души – «чтоб черта посрамить»[21], как говаривал Пьерпонт, – и закурил сигару.

Потом я подумал о Баррисе с Пьерпонтом и холодном ночлеге, который им предстоял, – ведь я знал, что они не посмеют разжечь костер, – и меня пробила дрожь сочувствия, несмотря на тепло, шедшее от каминной трубы, и потрескивающее пламя.

«Расскажу Баррису и Пьерпонту эту историю и отведу их посмотреть на источник и резной камень, – подумал я. – Но до чего же удивительный сон… Изонда… если это и вправду был сон».

Тут я встал, подошел к зеркалу и внимательно изучил бледную метку над бровью.

На следующее утро, около восьми, когда я уныло таращился в свою кофейную чашку, которую как раз наполнял Хаулит, Гамэн и Мёш вдруг заскулили, а миг спустя на крыльце раздались шаги.

– Привет, Рой! – Пьерпонт топоча ввалился в столовую. – Где мой завтрак, черт подери? Где Хаулит?.. А, вот ты где. Никакого кофе с молоком, ты слышишь? Тащи отбивную и яйца. Только гляньте на эту собаку! У нее сейчас хвост оторвется…

– Пьерпонт, – сказал я. – Ты сегодня на редкость говорлив, но оно и к лучшему. Где Баррис? Да ты же по уши промок!

Пьерпонт сел и стащил задубевшие от грязи легинсы.

– Баррис завернул в Кардинальские Ручьи. Ему надо было телефонировать. По-моему, он хочет, чтобы прислали еще людей… Лежать, Гамэн! Ты идиот! Хаулит, три яйца пашот и еще тост… Так о чем я говорил? А, да, про Барриса. Он кое-что нашел и надеется, что это поможет напасть на след наших златогонщиков. Веселая выдалась ночка… Ну да он сам тебе все расскажет.

– Билли! Билли! – воскликнул я, всем своим видом выказывая приятное удивление. – Ты учишься говорить! Ушам не верю! Ты теперь сам заряжаешь гильзы, сам носишь ружье и сам стреляешь, а тут еще и это… О, а вот и Баррис, и тоже по уши в грязи. Вам, ребята, и в самом деле стоит переодеться… пф-ф! Что за ужасный запах?

– Наверное, вот от этого, – сказал Баррис и бросил что-то перед очагом, где оно задрожало и принялось извиваться. – Попалось мне в лесу, у озера. Не знаете, Рой, что это может быть?

И тут я понял, что это очередной отвратительный паук или крабочервяк, вроде того, что Годфри показывал мне у «Тиффани».

– То-то мне сразу подумалось – знакомая вонь! – сказал я. – Ради всех святых, Баррис, уберите его подальше от обеденного стола!

– Но что это? – повторил он, снимая с плеча ружье и полевой бинокль на ремне.

– Я расскажу вам все, что знаю, но только после завтрака, – отрезал я. – Хаулит, возьми метлу и вымети это чудовище на дорогу. Что смешного, Пьерпонт?

Хаулит выкинул мерзкое существо за дверь, а Баррис и Пьерпонт удалились сменить свои промокшие от росы облачения на что-нибудь посуше. Пришел Дэвид и забрал собак на прогулку, а несколько минут спустя Баррис вернулся и занял свое обычное место во главе стола.

– Ну что? – спросил я. – Есть о чем рассказать?

– Не так уж много. Они засели в лесу по другую сторону озера, эти златогонщики. На одного из них я сегодня точно надену наручники. Не уверен, что уже знаю, где их главное логово, но одного, считай, поймал. Пьерпонт очень помог – нет, я не шучу! – и знаете что, Рой? Он хочет вступить в Секретную службу!

– Малыш Билли?!

– Вот именно. Я его отговорю, не волнуйтесь. Ну так что это была за тварь – в смысле, та, которую я принес? Хаулит ее выбросил?

– Теперь он может принести ее обратно, если вам угодно, – пожал я плечами. – Я уже позавтракал.

– Не надо! – Баррис торопливо глотнул кофе. – Это уже неважно, рассказывайте так…

– По справедливости надо было подать вам этого паука на тосте, – проворчал я.

Тут вошел Пьерпонт – сияющий, посвежевший, только что из ванной.

– Давай рассказывай, Рой, – потребовал он, и я рассказал им о Годфри и его гадком питомце. – В толк не возьму, что он в нем нашел! – воскликнул я, завершив свою повесть, и бросил сигарету в камин.

– Вам не кажется, что существо японское? – спросил Пьерпонт.

– Нет, – сказал Баррис, – оно антихудожественное, гротескное, вульгарное и омерзительное. Это какая-то недоделанная дешевка…

– Вот именно, недоделанная дешевка, – подхватил я. – Как американский юморист.

– Точно, – кивнул Пьерпонт. – Дешевка. А что насчет золотой змеи?

– О, это другое дело. Ее купил музей Метрополитен. Тебе надо это увидеть, она прекрасна.

Баррис и Пьерпонт закурили, мы все втроем поднялись и вышли на лужайку, где между кленами висели гамаки на цепях.