Роберт Чамберс – Король в жёлтом (страница 32)

Тут он увернулся от сердитой няньки и забежал за скамью позади Гастингса. Тот рассмеялся, подхватил ребенка и посадил к себе на колени.

– Это мой соотечественник, – сказал он девушке, сидящей рядом с ним.

Говоря это, он улыбался, но в горле у него запершило.

– Конечно! Видишь флаг со звездами на моем кораблике? – воскликнул Рэндалл.

И действительно, американский флаг игрушечного судна беспомощно свисал из-под мышки няньки.

– Он очарователен, – воскликнула девушка и порывисто наклонилась к ребенку, чтобы поцеловать его. Мальчик вывернулся из рук Гастингса, и няня набросилась на него с упреками.

Валентина покраснела и закусила губу, когда няня, не сводя с нее глаз, оттащила ребенка подальше и демонстративно вытерла ему щеку носовым платком. Девушка на скамейке бросила взгляд на Гастингса и снова закусила губу.

– Какая злая женщина, – сказал он. – В Америке любая нянюшка сочла бы себя польщенной, если бы красавица поцеловала ее подопечного.

Девушка на мгновение спряталась за зонтиком и тут же вызывающе открыла лицо.

– Вам не кажется странным, что она была против?

– А что?

Она снова окинула его быстрым испытующим взглядом. Его глаза были спокойными и ясными, он улыбнулся и еще раз повторил: «А что?».

– Вы забавный, – пробормотала она, склонив голову.

– Почему?

Она не ответила, молча вычерчивая в пыли круги и линии своим зонтиком.

– Мне нравится, что у молодых людей здесь много свободы. Французы совсем не похожи на нас. В Америке, или, по крайней мере, там, где я живу, в Милбруке, девушки тоже вполне независимы. Они гуляют одни и принимают друзей без компаньонок. Я боялся, что мне будет здесь скучно. Но теперь рад, что ошибся.

Она подняла на него глаза и не отвела их.

– Здесь множество хорошеньких девушек гуляют одни по террасе, – любезно продолжал он. – Вот и вы тоже одна. Скажите, я не знаю французских обычаев, вы имеете право ходить в театр без компаньонки?

Она долго изучала его лицо, а потом с дрожащей улыбкой спросила:

– Почему вы спрашиваете?

– Потому что вы должны это знать, – весело сказал он.

– Да, – тускло ответила она, – знаю.

Он подождал ответа и решил, что она, вероятно, неправильно его поняла.

– Надеюсь, вы не думаете, что я пытаюсь злоупотребить нашим коротким знакомством? В самом деле, это странно, что Клиффорд назвал вас по имени, а фамилии не сказал. Может быть, так принято во Франции?

– Так принято в Латинском квартале, – ответила она со странным блеском в глазах. – Вы должны знать, мсье Гастингс, что мы все здесь несколько безрассудны. Богема не предполагает этикета и церемоний. Поэтому Клиффорд представил меня попросту и оставил нас вдвоем – только поэтому, и потому что мы с ним приятели, а у меня много приятелей в Латинском квартале, много знакомых, – я не изучаю живопись, но…

– Но что? – озадаченно спросил он.

– Не скажу, это секрет, – улыбнулась она. На щеках у нее загорелись красные пятна, и глаза лихорадочно заблестели. Она как-то сразу посерьезнела и спросила – Вы близко знакомы с мсье Клиффородом?

– Не очень.

Помолчав, она повернулась к нему, совсем бледная:

– Моя фамилия Тиссо. Можно вас попросить об услуге, несмотря на короткое знакомство?

– О, почту за честь!

– Обещайте не говорить обо мне с мсье Клиффордом. Обещайте, ни с кем не говорить обо мне.

– Обещаю, – отвечал он, совсем сбитый с толку.

Она нервно засмеялась.

– Мне хочется остаться загадкой. Такой каприз.

– Я надеялся, что вы позволите господину Клиффорду ввести меня в ваш дом.

– Мой… мой дом! – повторила она.

– То есть представить меня вашей семье.

Перемена в лице девушки испугала его.

– Прошу прощения, я причинил вам боль…

Она мгновенно, по-женски простила его.

– Мои родители умерли, – сказала она.

– Я обидел вас своим предложением? Нарушил какой-то обычай?

– Я не могу, – ответила она. И добавила: – Мне очень жаль, но поверьте, я не могу. – Он серьезно поклонился, и на лице его отразилось смутное беспокойство. – Не потому, что не хочу. Вы мне нравитесь, вы очень добры ко мне…

– Добр? – воскликнул он с удивлением.

– Вы мне нравитесь, – медленно повторила она, – мы будем видеться с вами, если захотите.

– В доме у знакомых?

– Нет.

– Где же?

– Здесь, – с вызовом ответила она.

– Что ж, надо признать, в Париже куда более либеральные взгляды, чем у нас.

– Да, мы очень раскрепощенные люди.

– По-моему, это очаровательно, – заявил он.

– Видите ли, здесь мы будем вращаться в высшем обществе, – робко произнесла она, изящным жестом указывая на статуи былых королей, выстроившиеся рядами над террасой.

Он посмотрел на нее с восхищением, и она просияла от успеха своей невинной шутки.

– В самом деле, – улыбнулась она. – Здесь у меня будет подобающее сопровождение, ведь я под защитой самих богов. Смотрите, вот Аполлон, и Юнона, и Венера на своих пьедесталах, – она указывала на статуи маленьким пальчиком в перчатке. – Церера, и Гермес, и… не могу понять, кто это такой.

Гастингс повернулся и взглянул на крылатого Купидона, в тени которого они сидели.

– Да ведь это любовь, – сказал он.

– Тут слоняется один нувориш, – тихонько протянул Лаффат, облокотившись на мольберт и обращаясь к своему другу Боулзу. – Нувориш, зеленый и аппетитный, как молодой огурец. Да поможет ему небо, если он попадет в салатницу.

– Деревенщина? – спросил Боулз, заштукатуривая фон сломанным мастихином и одобрительно любуясь результатом.

– Да, неотесанный молокосос, вырос среди коровьих лепешек.

Боулз провел большим пальцем по контуру холста, «чтобы немного разрядить атмосферу», как он выражался, посмотрел на модель. Затем, вытащив трубку, чиркнул спичкой о пиджак соседа, и раскурил ее.

– Его зовут, – продолжал Лаффат, – Гастингс. Лакомый кусочек. Знает о жизни не больше, чем кошка-девственница, впервые вышедшая на прогулку под луной, – лицо Лаффата при этом выражало тяжкое бремя приобретенного опыта.

Боулз пыхнул трубкой и снова коснулся большим пальцем контура холста.

– Представь, – продолжал его приятель, – он, кажется, считает, что здесь все устроено точно так же, как на его занюханном ранчо. Рассуждает о хорошеньких девушках, которые без сопровождения гуляют по улицам. Говорит, что это очень разумно, что в Америке зря принижают французские обычаи воспитания, что французские девицы такие же веселые, как американки. Я пытался надоумить его, объяснял, какого толка дамы ходят у нас поодиночке или в компании студентов, но он или совсем дурак, или слишком невинен, чтобы понимать намеки. А когда я сказал ему об этом прямо, он ответил, что я мерзавец, и ушел.