Роберт Чамберс – Король в жёлтом (страница 31)

– Клиффорд, – сказал он, – я вас сначала не узнал.

– Это из-за усов, – вздохнул тот. – Я пожертвовал ими ради прихоти… друга. Как вам мой пес?

– Значит, он все-таки ваш? – воскликнул Гастингс.

– Разумеется. Это одно из его излюбленных развлечений – салочки с полицейскими. Но теперь его здесь запомнят, так что придется это прекратить. Он побежал домой. Всегда так делает, когда в игру включаются садовники. Жаль, ведь он любит валятьсяна лужайках.

Они немного поболтали о планах Гастингса, и Клиффорд пригласил его в студию.

– Старина Тэбби, я имею в виду доктора Байрама, рассказывал мне о вас, еще до того, как мы с вами познакомились. И мы с Эллиотом поможем, чем можем.

Затем, снова взглянув на часы, он пробормотал:

– У меня всего десять минут до Версальского поезда, au revoir, – и двинулся было прочь, но, увидев девушку, идущую к фонтану, снял шляпу и смущенно улыбнулся.

– Вы опоздаете на поезд, – сказала она, почти не заметив присутствия Гастингса.

– Я… я ухожу, – пробормотал Клиффорд.

Она со значением посмотрела на него, и Клиффорд, сильно покраснев, пробормотал:

– С вашего позволения, имею честь представить вам моего друга, мсье Гастингса.

Гастингс низко поклонился. Она очень мило улыбнулась, но в аккуратном наклоне ее маленькой парижской головки было что-то опасное.

– Жаль, что мсье Клиффорд не может уделить мне больше времени, познакомив с таким очаровательным американцем, – сказала она.

– Я должен… должен идти, Валентина, – начал Клиффорд.

– Разумеется, – сказала она.

Клиффорд удалился с недовольной гримасой, и она добавила ему вслед:

– И поцелуйте за меня мою любимую Сесиль!

Проследив, как он скрылся на улице Асса, девушка тоже собралась уходить, но вдруг вспомнила о Гастингсе, взглянула на него и покачала головой:

– Мсье Клиффорд такой легкомысленный человек, что даже неловко, – улыбнулась она. – Вы конечно, слышали о его успехах в Салоне[64].

Гастингс непонимающе смотрел на нее, и она это заметила.

– Вы, конечно, были в Салоне?

– Нет, – ответил он, – я в Париже всего три дня.

Она, казалось, даже не обратила внимания на его реплику и продолжала:

– Никто и подумать не мог, что у него хватит сил на что-нибудь стоящее. Но мсье Клиффорд всех просто поразил. Представьте, он разгуливал по Салону с орхидеей в петлице, да еще выставил вполне годную работу. – Она улыбнулась воспоминаниям, любуясь фонтаном. – Бугеро сказал, что Жюлиан[65] был так потрясен, что только пожал Клиффорду руку и даже забыл похлопать его по спине! Представляете? – рассмеялась она. – Папаша Жюлиан забыл похлопать его по спине.

Гастингс, удивленный ее знакомству с великим Бугро, посмотрел на нее с уважением.

– Прошу прощения, вы ученица Бугеро? – неуверенно спросил он.

– Я? – слегка удивленно спросила она, потому что для шуток у них было слишком короткое знакомство. На приятном лице молодого человека было написано вполне серьезное ожидание ответа. «Ну и ну, – подумала она. – Какой он забавный!»

– Вы, конечно, изучаете живопись? – спросил он.

Она откинула назад изогнутую ручку зонта и ответила вопросом:

– Почему вы так думаете?

– Потому что вы говорите обо всем со знанием дела.

– Вы смеетесь надо мной, а это дурной тон, – заметила она.

В ответ он неожиданно покраснел до корней волос.

– Как давно вы в Париже? – спросила она наконец.

– Три дня, – серьезно ответил он.

– Но… вы ведь не нувориш? – спросила она. – Вы слишком хорошо говорите по-французски! – затем, помолчав повторила: – Вы что, нувориш?

– Да.

Она уселась на мраморную скамью, которую недавно занимал Клиффорд, и держа зонтик над своей маленькой головкой, внимательно посмотрела на него.

– Не верю!

Он почувствовал, что это комплимент, и на мгновение ему захотелось отказаться от своей презираемой касты. Но собравшись с духом, он рассказал ей, что он действительно нувориш, впервые в Париже. И все это с такой подкупающей откровенностью, что ее голубые глаза широко раскрылись, а губы расплылись в сладчайшей из улыбок.

– И вы никогда не бывали в Академии?

– Никогда.

– И не модель?

– Нет.

– Забавно, – раздельно произнесла она. И оба засмеялись.

– А вы бывали в Академии искусств?

– Сто раз.

– И видели моделей?

– Миллион раз.

– И вы знаете Бугеро?

– Да, и Эннера, и Константа, и Лоуренса, и Пюви де Шаванна, и Даньян-Бувре, и Куртуа… И всех остальных!

– Но вы же говорили, что не художница.

– Разве говорила? – серьезно сказала она.

– Нет? – робко спросил он.

Она покачала головой, улыбнулась, а потом вдруг опустила головку и принялась чертить кончиком зонтика на песке какие-то фигуры. Гастингс занял место рядом на скамье и теперь, упершись локтями в колени, сидел, разглядывая водяную пыль над струей фонтана.

Неподалеку маленький мальчик, одетый в матросскую курточку, тыкал пальцем в свой кораблик и кричал:

– Не пойду домой! Не пойду!

Его няня укоризненно всплескивала руками.

«Ну точно американский мальчишка», – подумал Гастингс, и его вновь пронзила тоска по дому. Вскоре нянька выловила кораблик, несмотря на сопротивление ребенка.

– Мсье Рене, я забираю вашу лодку, оставайтесь здесь один, если хотите.

Мальчик, нахмурившись, попятился.

– Отдайте ее мне, – крикнул он, – и не называйте меня Рене, потому что я Рэндалл, и вы это знаете.

– Вот как, – сказал Гастингс. – Рэндалл – это английское имя.

– Я американец, – объявил мальчик на прекрасном английском, повернувшись к Гастингсу, – а она такая дура: все время зовет меня Рене, хотя мама называет меня Ренни…