Роберт Чамберс – Король в жёлтом (страница 19)
Потом она отвела меня к соколиному гнезду.
– В соколиной охоте птенцов называют гнездари, – пояснила она. – Молодики – это те, кто готов покинуть гнездо и могут перепрыгивать с ветки на ветку. Птица, которая еще не вылиняла, называется слетком. Сокол, вылинявший в неволе, – это вешняк. Птица, которую поймали уже после линьки, называют старой. Рауль научил меня наряжать сокола. Хотите, покажу, как это делается?
Она уселась на берегу ручья среди птиц, а я бросился к ее ногам, весь внимание.
Исская дева подняла розовый пальчик и серьезно начала:
– Сначала нужно поймать сокола.
– Я попался, – ответил я.
Она очень мило рассмеялась и сказала, что меня будет несложно учить, так как я слишком доверчив.
– Просто я уже приручен, пойман и привязан.
Она радостно засмеялась.
– О мой храбрый сокол, так ты вернешься на мой зов?
– Я ваш, – серьезно ответил я.
Румянец залил ее щеки, и она вновь подняла пальчик:
– Так слушайся же графиню Жанну д’Ис.
Она погрузилась в задумчивость, глаза ее неотрывно следили за летними облаками.
– Филипп, – произнесла она наконец.
– Жанна, – прошептал я.
– Вот и все. Филипп и Жанна.
Она протянула мне руку, и я коснулся ее губами.
– Добейтесь меня, – сказала она, и на этот раз тело и душа говорили в унисон. После неловкого молчания она добавила: – Давайте лучше поговорим о соколиной охоте.
– Начинайте, – предложил я. – Итак, вы поймали сокола…
Жанна д’Ис взяла меня за руку и рассказала, как с бесконечным терпением молодого сокола приучают садиться на запястье, как мало-помалу он привыкает к звенящим колокольцам и к ремешкам на лапах.
– Сначала их кормят досыта, – рассказывала она. – Потом постепенно уменьшают корм, который в соколиной охоте называют паштетом. По прошествии многих дней эти птицы привыкают слетать на запястье за пищей. Паштет привязывают к концу веревки, или леурра, и учат птицу подлетать, как только ловчий начинает крутить леурр над головой. Сначала я роняю паштет, и когда подлетает сокол, он находит пищу на земле. Через некоторое время он учится хватать ее в движении, когда леурр крутят над головой или тянут к себе. После этого сокола легко научить нападать на дичь, ведь она уже почувствовала вкус к охоте.
Раздался пронзительный крик одного из соколов, и Жанна встала, чтобы поправить ремешок, но птица все еще хлопала крыльями и клекотала.
– Осторожно, Филипп!
Я огляделся и сначала не увидел ничего, что вызывало у птицы беспокойство. Теперь уже все соколы присоединились к ней. Затем взгляд мой упал на плоский камень у ручья, с которого вскочила девушка. Серая змея медленно ползла по валуну, и глаза ее сверкали на плоской треугольной голове, как капли воды.
– Змея…
– Ведь она не ядовита? – спросил я.
Девушка указала на черное v-образное пятно:
– Это верная смерть, гадюка.
Я наблюдал, как змея медленно выползает по гладкому камню на солнечный свет. И шагнул вперед, чтобы рассмотреть ее поближе, но Жанна схватила меня за руку.
– Нет, Филипп, я боюсь!
– За меня?
– Да, Филипп, я люблю тебя.
Тогда я обнял ее и поцеловал в губы, повторяя без конца одно слово:
– Жанна, Жанна, Жанна.
Когда она, дрожа, прильнула ко мне, я почувствовал, как что-то кольнуло меня в ногу, но не придал этому значения и был укушен снова. Острая боль пронзила меня. Я заглянул в нежное лицо Жанны д’Ис, целуя, приподнял и оттолкнул от себя. Затем, наклонившись, оторвал гадюку от лодыжки и растоптал ей голову. Помню слабость и оцепенение. Помню, как упал на землю. Сквозь медленно стекленеющие глаза я видел белое лицо Жанны, склоненное надо мной. И когда свет в моих глазах погас, я все еще чувствовал ее руку на своей шее и бархатную щеку на холодеющих губах.
Я открыл глаза и в ужасе огляделся. Жанна исчезла. Я видел ручей и плоский камень, раздавленную гадюку в траве, но соколы и пни исчезли. Я вскочил на ноги. Сад, деревья, подъемный мост и обнесенный стеной двор исчезли. Я тупо уставился на груду серых развалин, увитых плющом. Между ними проросли огромные деревья. Я пополз вперед, волоча одеревеневшую ногу, и тут с верхушки дерева слетел сокол, взмыл ввысь и, описывая сужающиеся круги, исчез в облаках.
– Жанна! Жанна! – закричал я, но голос замер у меня на губах. Я упал на колени в траву. По воле Божьей, сам того не ведая, я стоял на коленях перед разрушенным каменным храмом в честь Скорбящей Божьей Матери. Я увидел печальное лицо Девы, вырезанное из холодного камня. Я увидел крест и тернии у ее ног и прочитал под ними:
«Помолитесь о душе Жанны Исской.
Она умерла молодой из любви к Филиппу, незнакомцу.
1573 г.»
На холодной плите лежала женская перчатка, все еще теплая, благоухающая.
Рай пророков
О, если в рай вошли лишь те пророки,
Что отреклись и от любви, и от вина,
То значит, в райских кущах ветер праздный
Гуляет, словно по пустой ладони.
Мастерская[31]
Он с улыбкой сказал:
– Ищи ее по всему свету.
Я ответил:
– Зачем так далеко? Мой свет здесь, в этих стенах под стеклянной крышей, здесь, среди позолоченных кувшинов, потускневших рам и старых полотен, черных сундуков и резных стульев с высокими спинками, окрашенных в синий и золотой.
– Так чего же ты ждешь? – спросил он.
И я ответил:
– Я узнáю ее.
Шаги, голос, песня на улице. Песня казалась мне знакомой, но голоса и шагов я не помнил.
– Глупец! Песня та же самая, только голос и шаги изменились с годами.
Языки пламени в камине шептали над побелевшим пеплом: «Не жди, они прошли, и шаги, и голос».
Он улыбнулся и повторил:
– Ищи ее по всему свету!
Я ответил:
– Зачем так далеко? Мой свет здесь, в этих стенах под стеклянной крышей, здесь, среди позолоченных кувшинов, потускневших рам и старых полотен, черных сундуков и резных стульев с высокими спинками, окрашенных в синий и золотой.
Призрак[32]
Призраки прошлого не уходят.
– Если это правда, – вздохнула она, – что я твоя подруга, то давай останемся здесь навсегда. Ты обо всем забудешь здесь, под летним небом.