Роберт Бюттнер – Удел сироты (страница 6)

– Зажигание! – взвыл интерком.

Я закрыл глаза, и позволил сердитому пилоту везти меня домой. Все неприятности остались позади.

Так я тогда думал.

Глава пятая.

Грузовому отсеку «Звезды» не хватало иллюминаторов, но на модуле имелись кабельные каналы связи, выведенные на плоские плазменные экраны, соединенные с носовыми подстройками корабля. Более того, через камеру пилота мы видели, как модуль проскользнул вдоль величественного вращающегося «Экскалибура» – туши длиной более полутора километров, и состыковался. Словно снежинка села на круп полярного медведя.

«Эскалибур» напоминал «Надежду», если не считать усиленных защитных систем. Но они оказались излишни, так как слизни были повержены.

Откинувшись на спинку, я сидел в кресле, пока последний из моих людей в полной безопасности не пролез через люк, и только потом отстегнул ремни. Встав, я повернулся лицом к люку. Я словно плавал в волнах странной гравитации, образованной вращением корабля. Никогда не думал, что когда-нибудь вновь окажусь в ее власти.

– Генерал? Могу я к вам обратиться? – даже через интерком был хорошо различим гнусавый техасский выговор пилота.

Повернувшись, я посмотрел в сторону летной палубы. На «Звезде» летная палуба соединялась с грузовым отсеком через трубу, шириной в косую сажень, проложенную через заросли электроники. Чтобы пройти через эту трубу требовалась восхитительная гибкость тела, поэтому женщины пилоты обычно спускались на летную палубу и поднимались оттуда, когда пехоты в трюме уже не было.

Все, что обычно говорили мне пилоты, было совершенно сознательно устроенное представление для пассажиров… Я вновь вспомнил Пух. Улыбнувшись, я сглотнул невольно набежавшую слезу.

Эмоции не добавляют хороших манер. Я отвернулся, и тут же у меня за спиной раздался скрип синлонового полетного костюма пилота. Эхом разнесся он по грузовому отсеку. Наконец ботинки пилота со стуком опустились на панели палубы.

– Немного вежливости не сделало бы солдата менее тупее.

Хамство у пилотов развито даже сильнее, чем у выходцев из Техаса. Повернувшись, я посмотрел прямо в глаза пилоту модуля. Женщина, которая стояла перед люком на летную палубу, расставив ноги на ширину плеч, была миниатюрной как японка, или как цветок вишни. Глаза ее показались мне необычными: коричневые миндалины в фарфоре. Миндалины или нет, а взгляд этих глаз прожигал меня насквозь. Ее волосы напоминали шелковый эбонит. Она приглаживала их пальцами, словно только что сняла шлем.

Мой взгляд скользнул за отворот ее летного костюма. На самом деле я никогда не чувствовал, что по званию чуть выше портье, но то, что на мне погоня офицера требовало определенной вежливости. Я вновь встретился с ней взглядом.

– Майор, разве в Космических силах не учат разнице между «звездами» и «дубовыми листьями»?

Каждый из тех, кто служит, должен был потратить много времени на обычную строевую подготовку, а там, в первую очередь, учили именно этому.

– Генерал, мы до сих пор на борту моего корабля. Герой вы Битвы на Ганимеде или нет, вы подвергли угрозе мой корабль и команду. И меня не волнует, сколько говна у вас за плечами.

На это я ничего ответить не смог. Я почувствовал себя так, словно военный судья зачитал мне обвинение в измене на предварительном слушанье дела. Что и говорить капитан судна на борту своего корабля главный авторитет.

На ее летном костюме, прямо над сердцем была полоска – бейдж. Я прочитал:

Но, если честно, на бейдж я обратил внимание во вторую очередь.

Сам наряд пилота, насколько я помнил, не изменился. Полетный костюм пилота Организации Объеденных наций был нежно-голубым, свободным комбинезоном. Майор Озэйва носила простроченном оранжево-желтом костюм. Еще более странно то, что сшит он был из силона. К тому же он настолько плотно облегал фигуру, что не возникало вопроса о том, как майор Озэйла выглядит без него. А ответить на этот вопрос, будь он задан, можно было бы одним словом: прекрасно.

За последние семь месяцев я не видел женщин. А Пигалица… Она для меня не столько женщина, сколько солдат. Таких, как она, в моем отряде было несколько. Но офицер не может думать о своих солдатах, как о женщинах. Некоторые говорят, что это профессиональная отчужденность вроде той, которой обладают гинекологи. Но майор Озэйва не принадлежала к моим солдатам.

– Все еще не нагляделись, генерал?

Я отвел взгляд.

– Гм…

Я моргнул и почувствовал, что краснею. Совершенно недопустимо, чтобы я пялился на незнакомого пилота.

Она скрестила руки на груди.

– Я ждала вас двадцать минут, задержала отлет. Только ради вашей славы. Можете выбросить на помойку и себя, и вашу медаль за отвагу! Вы подвергли опасности мой корабль.

Озейва была права.

– Вы не понимаете…

Пилот взмахнула рукой, словно воробей крылом.

– Я понимаю этот порывистый ветер! А вы понимаете, что это такое? Вы едва не погубили пятьдесят человек!

Я заморгал, чтобы не дать слезе соскользнуть по щеке, а потом сглотнул.

– Я убил девять тысяч, – прошептал я.

Ее рот открылся, да так и остался приоткрытым. Словно розовая пещера.

Мы стояли и глядели друг на друга, пока сержант Орд не просунул голову в выходной люк.

– Генерал Уондер? Адмирал Брэйс приветствует вас на борту.

Озейва отвела взгляд, сверх меры задрала носик и записала дату конца миссии на экране.

А тем временем Орд провел меня через люк в светлый, теплый, чем-то напоминающий утробу трюм, заставленный корабельными механизмами. Впервые за семь месяцев я оказался в подобном помещении.

Очутившись в шлюзовом коридоре, Брамби отдал команды «разойдись», «раздеться» и прошептал:

– Поток!

Это слово прозвучало так, словно в нем было всего четыре буквы. При одной шестой гравитации «поток» больше напоминал ванну с губкой, но ощущение теплой, мыльной воды каскадом обрушившейся на меня, заставило невольно затрепетать. Потом мои люди переоделись, получили по чизбургеру, а я последовал за сержантом Ордом на мостик «Эскалибура».

«Эскалибур» очень напоминал «Надежду» на которой я прожил почти два года. Возможно, я и сам бы сумел пробраться к центральному мостику. Но прогулка с Ордом меня позабавила. Мы добрались до лестничного колодца, который новички называют лестницей. Пара чопорных, служащих Космических сил стояла на коленях, блокируя проход. Казалось, они полировали металл, стараясь его избавить от воображаемой грязи последние сто миллионов лет.

– Дыру протрете! – завопил Орд, словно физически ударив по щеткам, чтобы привлечь их внимание. Обе женщины выглядели привлекательно. Когда мы прошли мимо, их спины расслабились.

Неожиданно мне показалось, что песок Ганимеда въелся в каждую складку моей формы и каждую морщинку моего тела. Семь месяцев в одном и том же скафандре не самый лучший способ произвести впечатление на даму. И генералы не составляют исключения из правил.

Если Озэйву посчитать неким индикатором, то женщины станут для меня большой проблемой. Словно как у шестнадцатилетнего разгоряченного самца, нервы мои напоминали соединительный провод между глазными яблоками и моим пахом.

Вздохнув я последовал за Ордом. Наши шаги отдавались эхом в одном коридоре, потом в другом.

А через десять минут мы, задыхаясь, поднялись на мостик «Экскалибуром».

Мостик по размерам напоминал школьный класс с низким потолком, погруженный в тускло-красный полумрак.. Перед двадцатью плоскими едва заметно мерцающими экранами сидели двадцать офицеров. Каждый шептал данные и инструкции через крошечные, как вишенки, микрофоны.

Мастерская голография – переливчатая миниатюра «Экскалибура» – плавала в помещении среди пилотов, словно гигантский полупрозрачный кальмар. Герметично запечатанный корабельный груз и секции загруженные топливом были выделены. Импульсные двигатели, гудящие на корме, напоминали щупальца. Все в мастерской голографии – многоцветные полоски и пятна – мигало, медленно двигалось. То оно начинало блекнуть, а потом начинало сверкать, в то время как различные знаки появлялись и таяли в воздухе. Все лифты, которые двигались, каждый люк, который открывался и закрывался, были отмечены вспыхивающими искорками. Опытный командир мог читать это изображение, словно живую, трехмерную книгу.

Голоизображение доминировало в комнате, если не считать фигуры адмирала. Он застыл, внимательно разглядывая изображение, чуть наклонив голову, широко расставив ноги и заложив руки за спину.

Адмирал Атвотер Н. Брэйс выбрал для этого дня форму класса А – нежно-голубую, больше напоминающую спецодежду, чем костюм. Ленточка с именем была пришита прямо над сердцем. Его подбородок выпирал вперед, такой же крупный и гладкий, как нос дирижабля. Кожа Брэйса сверкала алым, отражая мерцание голографии.

Орд и я с вниманием ожидали. Шлемы зажаты под левой подмышкой. Мы жмурились и прислушивались к шепоту операторов консолей – своеобразной музыке, всегда звучащей на мостике большого корабля.

Я успел досчитать до трех сотен, прежде чем Брэйс нарушил молчание. Его корабль, его правила.

Брэйс поднял голову и повернулся лицом к нам. Орд и я отдали честь, адмирал тоже приложил руку к козырьку. Офицеры Космических сил, до этого служившие в военно-воздушных силах любой страны привыкли моментально вскидывать руки. Но Брэйс был выходцем из военно-морских сил.