Роберт Блох – Рассказы (страница 146)

Потому что Лютер Хокинс умер. Просто так. Он звонил мне во вторник. В четверг утром он уже был мертв. Сердечный приступ. Тело нашли в его экзотической комнате, на полу. Ни дьявольских следов копыт на лице, ни синих отпечатков лап какой-то чудовищной обезьяны на шее, ни даже кинжала в спине. Сердечный приступ. Простой, сердечный приступ пожилого человека. Лютер Хокинс, писатель-фантаст и исследователь тайн, был мертв.

И Стивен Айрес приехал в город. Да, в мой город, на жительство. Не прошло и двух недель, как он переехал приехал и сразу же позвонил мне. Я все еще очень хотел ударить его — причем сильно. Но был очень расстроен смертью Хокинса, умиротворён жалкими стонами Айреса, его мучительными и, по-видимому, искренними воплями и обвинениями в свой адрес. Я смягчился, пригласил его к себе, поговорил с ним.

Стивен Айрес выглядел просто развалиной. Что-то проникло под его крысиную шкуру и коснулось сердца, каким бы оно ни было. Запоздалая совесть жгла его яростно. Он был сломлен смертью своего бывшего благодетеля, раскаиваясь в собственной подлости. Вполне, казалось бы, искренне: он целый час просидел на моем диване и рыдал.

— Я думал, Лютер меня ненавидит, — наконец выдавил Айрес. — Я не хотел, чтобы он умер. Но он прислал мне кое-что. Свою пишущую машинку.

— Что?

— Да, его личная пишущая машинка и записка.

— Хочешь сказать, что он знал, что умрет? — начал я.

Но Стивен Айрес порылся в кармане пиджака и протянул мне смятый листок. Я стал читать.

«Дорогой Стивен!

Теперь я понимаю. То, над чем ты всегда смеялся, приказало мне. Прежде чем я подчинюсь этому приказу, позвольте мне сыграть роль пишущей машинки, которую я посылаю тебе как наиболее подходящий символ нашей прошлой дружбы. Если моя работа не всегда нравилась тебе, возможно, твоя работа при помощи этого же инструмента окажется более подходящей. Как бы то ни было, мне нравится этот жест, и пусть он всегда будет напоминанием о том, что произошло между нами.

Мы прошли через многое вместе — этот простой старый ящик и я. Именно с этим чувством я и предлагаю ее тебе. Используй машинку так же хорошо, как ты использовал меня.

Прощай.

Стыдно признаться, но я улыбнулся. Это был стиль Лютера — мрачная мелодрама. «То, над чем ты всегда смеялся, сказало мне. Прежде чем я подчинюсь тому, что должно произойти» и так далее. Мелодрама, так тщательно выписанная в его рассказах, перешла в его личную переписку. Это письмо было типичным. Последний подарок. Прощение, с оттенком насмешливого злорадства — «используй ее также, как вы пользовался мной». Действительно, стиль Лютера.

Однако это ужасно расстроило Айреса. Его неблагодарность была так велика, и все же Хокинс подставил другую щеку. Попросил его «продолжить», выбрал его в качестве получателя самого заветного имущества. Айрес не мог вымолвить ни слова. Он просто выл.

— Заткнись, — мягко сказал я.

Нужно быть мягким, когда обращаешься к начинающему истерику. Я рывком поднял Стивена Айреса на ноги и взял его за плечи, встав с ним «лицом к лицу», словно в фильме.

— А теперь послушай меня. Я знаю, что ты чувствуешь, но мой совет — возьми себя в руки. Лютер мертв. Ты жив. Вместо того чтобы ныть о том, как тебе жаль, лучшее, что ты можешь сделать, это начать работу над ошибками.

— Как?

— У тебя его пишущая машинка. Как насчет того, чтобы использовать ее по назначению, писать хорошие истории, которые будут прославлять творчество Хокинса, чтить его память? Используй ее, чтобы писать достойные истории, а не дешевые критические замечания о тех, кто лучше тебя, или сентиментальные детские триллеры. Займись работой.

Смуглое лицо Айреса расплылось в странной улыбке, когда он стряхнул с себя скорбную гримасу. Он повернулся ко мне, его худое тело все еще было вялым, но в серых глазах светилась жизнь.

— Да, — тихо сказал он. — Да, именно так. Спасибо, что сказал это. Я ценю это. Так я и сделаю.

— Дай мне знать, как идут дела, — сказал я, подталкивая Айреса к двери.

Он кивнул. Я посмотрел ему вслед, а потом вздохнул с облегчением. «Сцены» всегда смущают меня, и эта роль вроде «ступай и больше не греши», которую я только что сыграл, не моя сильная сторона. Я сел и закурил сигарету, но она не помогла.

Какого черта Хокинс отдал Айресу свою пишущую машинку? И откуда он знал, что умрет? Неужели этот деревенщина с душой колдуна действительно предвидел конец? Действительно ли он обладал ключом к неким тайным силам, о которых постоянно упоминал в своих рассказах? Возможно. Лютер Хокинс был удивительным человеком, сложной личностью. Мне показалось, что в его подарке Айресу был насмешливый намек. Вместо того чтобы сломать свое орудие, он презрительно швырнул его в безрукого. Пишущая машинка в его руках была инструментом странной магии — ведь, в конце концов, это и есть магия, описывание образов, особенно таких образов из снов, которые вызывал Хокинс.

Это Кейбл сравнивал писательство с волшебством? Хокинс, обладал ли он оккультными способностями или нет, был истинным волшебником со своей пишущей машинкой. Он сардонически предпочел сдать ее внаем — иронический жест, точно такой же, как ведьма вуду могла бы подарить одну из своих восковых кукол смерти ребенку, который невинно играл бы с ней и никогда не понял бы ее ужасной силы.

Так я размышлял, покуривая. В тот день я много размышлял — почти как философ-любитель, вроде Спинозы. Три месяца спустя мне пришлось подавиться своими словами, и они были действительно горькими. Стивен Айрес сделал невозможное. Он снова начал писать и продавать. Он не мог не продать то, что написал. Когда появилась первая история, я прочитал ее. Я боялся признаться себе в догадке. Но следующий месяц принес другую историю, и еще одну. Я больше не мог этого отрицать. Стивен Айрес превратился в мастера.

Он пришел ко мне вскоре после публикации третьего рассказа. Я приветствовал Айреса с искренним удовольствием, хотя, признаюсь, был несколько шокирован его изможденностью. Он больше не был худым, он выглядел аскетом. Его длинные руки висели не вяло, а словно налитые свинцом. Его яркие глаза стали слишком яркими. Три вещи могут сделать это — наркотики, страх или интенсивные творческие усилия. Я заподозрил последнее.

— Отличная работа, Стивен, — прокомментировал я. — Особенно последний рассказ.

Айрес улыбнулся.

— Сейчас у меня на столе еще шесть, и они гораздо лучше.

— Это все тот же старый Айрес, вечно съеживающаяся фиалка в саду фантазии. — Я предпочел вставить шпильку. Вернее, целый стилет; я не очень-то хитро-мудрён.

— У тебя такой вид, словно ты много работал, — сказал я. — Должно быть, трудно копировать стиль Хокинса.

— Что?

— Не рычи на меня.

— Что ты имеешь в виду. Я копирую стиль Хокинса?

— Ну а разве нет? Используя его мифологию, его теории — да, и его выбор слов, его структуру предложений и ритмику слога. Я читал книги по искусству письма, мой друг, и произведения Хокинса тоже. Сейчас ты пишешь рассказы как Хокинс, хотя, должен признать, делаешь это превосходно. Эти истории звучат… признаю это — даже лучше, чем его обычные тексты.

Сказано было справедливо. Никакой лишней горечи. Немного фактов, но никаких угроз, никакого запугивания. И я не хмурился, когда говорил это; не скалил зубы, словно обезьяна. Но видимо что-то напугало его. Стивен Айрес задрожал всем телом. Никогда я такого не видел. Его тонкие руки дрожали, лицо передернулось, и он быстро проглотил ком.

— Как ты смеешь так говорить?

— А почему бы и нет? Ведь это правда, не так ли?

Стивен Айрес вдруг снова разревелся. Мне становилось скучно на этом празднике слез. Я так ему и сказал.

— Ты не понимаешь. Я получаю письма — от редакторов, фанатов. И ты, так хорошо знавший Хокинса, говоришь то же самое. Что это его истории. Его!

— Я говорю, что ты копируешь его стиль, вот и все.

— Все? Я сажусь за его пишущую машинку и пишу свои рассказы. Неужели ты не понимаешь? Выходит неправильно. Я думаю о том, что собираюсь сказать, и оно пишет себя по-другому. Пишет само.

В этот раз я не попросил его заткнуться. Вместо этого замолчал сам. Его выпученные глаза уставились на меня.

— Клянусь тебе, я не виноват. Это не я пишу — это машинка. Машинка Хокинса! Она пишет рассказы, говорю тебе. Я пытался скрыть это от себя, даже когда начали приходить письма. А теперь и ты говоришь… о, какой же я был дурак! Почему я вообще принял эту чертову штуку? Лютер, должно быть, знал, когда посылал ее; он так и не простил меня. В его записке этого не было, помнишь? Он передал мне эту машинку из чистой мести. Он хотел, чтобы она была у меня, чтобы меня преследовал его призрак. И это сводит меня с ума.

— Сводит с ума, — передразнил я. — Полагаю, ты как марионетка в истории ужасов. Теперь прислушайся к голосу разума, Айрес. Во-первых, Хокинс не призрак. Его пишущая машинка тоже не призрак. Мне кажется, ты страдаешь симптомами обычного комплекса вины. Ты обидел Хокинса, и твоя нечистая совесть была глубоко удручена его неожиданным подарком. Глупая болтовня о том, что он ждет смерти, расстроила тебя. Теперь, подсознательно, всякий раз, когда ты садишься за эту пишущую машинку, все это возвращается тебе в голову. Твое подсознание направляет тебя на путь искупления вины. Поэтому ты бессознательно стремишься воспроизвести его почерк и стиль. Возможно, Хокинс невзлюбил тебя. Я бы не стал винить его за это. Возможно, он был достаточно проницательным психологом, чтобы понять твои реакции именно таким образом. Возможно, он хотел, чтобы это произошло. Но все же не стоит расстраиваться.