Роберт Блох – Рассказы. Том 4. Фатализм (страница 52)

Я затянулся сигаретой.

— Но разве я не могу прорекламировать этого Франца Базилова? Опубликовать с ним материал в журнале?

Глаза Терри Сильвестро сузились.

— Нет, Пэт. Он просто неизвестный, понимаете? Он иностранец, нервный и возбудимый. На самом деле, его прошлое весьма сомнительно. И я не хочу, чтобы кто-нибудь беспокоил его. Он идеально подходит для этой роли, и я собираюсь работать с ним сам и получить от него то, что я хочу. Я сделаю его чудовищем всех времен — но вы должны оставить его в покое. Помните, что я сказал. Камера — вот главная звезда этого фильма.

В последующие недели у меня были все основания вспомнить слова Терри Сильвестро. По хорошим и ужасным причинам. Но мы уже подходим к сути. Я пропущу недели производства, за которые вообще не видел Луизу. Она была на съемочной площадке днем и ночью, и съемки проводились в закрытом режиме. Это означало, что чиновники студии тоже не допускались к процессу — когда Терри Сильвестро дал приказ, он был исполнен. Естественно, кругом было полно слухов о новой картине Сильвестро. Дизайнеры намекали, что он сошел с ума — заказывал самые диковинные декорации и реквизит. Другие операторы ничего не могли вытянуть из Монсена. Он и Сильвестро всегда запирались в монтажных лабораториях. Но самой большой загадкой оказался Франц Базилов. Кто он такой и что представлял собой? Почему они с Сильвестро были неразлучны — ходили вместе в студию и обратно? На съемочной площадке множились слухи о его привычках и манерах. О том, что он работал только под музыку. О том, как Сильвестро доводил его чуть ли не до ежедневных истерик.

Говорили, что Базилов наркоман, сумасшедший, что Сильвестро гипнотизировал его перед съемками, что он гений, что он идиот, что он на самом деле монстр, которого играл.

Так болтала публика. Я ничего не говорил и не обсуждал — просто сидел и ждал. У меня все еще было такое чувство, что вот-вот раскроется большая история. Я ждал — не видя Луизу, не разговаривая с Сильвестро, не проверяя слухи.

Затем последовал пред-просмотр. Об этом не было объявлено.

Обычно пред-просмотр Терри Сильвестро — это событие. Фильм запускался одновременно в трех или четырех пригородных домах, чтобы получить реакцию аудитории. Из-за этого бывало много шумихи и волнения. Но согласно его новой политике в отношении этой картины не было ни объявлений, ни фанфар.

Луиза позвонила мне в тот же день.

— Здравствуй, дорогой, ты поведешь меня сегодня вечером на пред-просмотр?

— Какой пред-просмотр, где?

Она назвала адрес. Это был мрачный домик в Глендейле.

— Конечно. Мне заехать за тобой?

Она согласилась. Ее голос вызвал у меня беспокойство. Он звучал усталым, и я, возможно, был не в себе, но могу поклясться, что уловил в нем нотку испуга. Конечно, Луиза выражалась не как актриса, без пяти минут готовая стать звездой. Она не говорила так, как будто этот пред-просмотр означал для ее карьеры вопрос жизни или смерти. Она говорила так, как будто стоял вопрос жизни или смерти для нее лично. Я мог только догадываться о происходящем. Потому что, когда отвез ее в кинотеатр, был неприятно удивлен. Луиза выглядела бледной и худой, под глазами залегли круги, а улыбка была натянутой и застывшей.

Она дрожала, но не от возбуждения. Я был достаточно умен, чтобы прикинуться дурачком. Я, казалось, не заметил ничего необычного. Мои вопросы на первый взгляд были достаточно невинны.

— А кто будет на просмотре?

— Сильвестро, конечно. И Монсен. И я полагаю, Дик Блинн.

Дик Блинн был симпатичным мальчиком, который играл главную мужскую роль вместе с Луизой в фильме.

— Кто-нибудь еще?

— Ну, там будет мистер Крюгер.

Барни Крюгер, большой босс студии. Так и будет.

— А как насчет новой звезды? А как же Франц Базилов?

Мне действительно что-то померещилось или Луиза побледнела?

— Он… он не придет, — прошептала она. — Не может.

— Не может приехать? Но для него это великий момент…

— Он болен, — пробормотала Луиза. — В последний день съемок он упал на съемочной площадке от переутомления.

— Сильвестро, должно быть, сильно его загнал?

— Да. — В голосе Луизы послышалась дрожь. — Ему пришлось пройти через пытки с этим гримом.

— Кстати, кто занимался этим делом?

— Сильвестро сам это сделал.

— Сильвестро?

— Да, он и Монсен. Каждый день на грим уходило по пять часов, а на снятие — три. Это что-то новое — особенное. Для визуальных эффектов. Ужасно.

Она не сдержалась и выдала свою дрожь.

— Луиза. В чем дело?

— Дорогой, мне страшно.

Она прижалась ко мне, кусая губы, и продолжила:

— Это ужасное лицо, — выдохнула она. — Мне невыносимо думать о том, как он выглядел — этот череп.

Здесь я почувствовал нечто фальшивое. Я вспомнил тот день, когда вломился на их пробы. Тогда Базилов был накрашен, но Луиза не выглядела напуганной. Нет, за всем этим стояло что-то еще — за всеми слухами на задворках, за истерикой Луизы.

Девушка продолжала хныкать.

— Он смотрел на меня на съемочной площадке, как будто был мертвецом. И он говорил, как во сне. Или будто из загробного мира.

— Ну же, Луиза, успокойся.

— Я не могу, ты не понимаешь. Ты не знаешь, что с ним творил Сильвестро. То, как он разговаривал с ним в гримерке. То, как он поправлял его руками. И пытка, через которую он прошел с макияжем, обжигающим кожу. Базилов рассказал мне об этом, когда уехал Сильвестро. Он сказал мне, что с ним происходило.

Это было похоже на вампиризм — Сильвестро высасывал из него жизнь, саму душу.

Я остановил машину и взял Луизу за плечи.

— Вот, сейчас мне кажется, что это ты упала в обморок, а не Базилов. Что еще за история с Сильвестро, пытающим парня? Что это за фильм такой?

— Увидишь, — только и сказала мне Луиза.

Так и произошло. На грязном торце маленького театра не было и намека на предварительный просмотр фильма. Но когда мы шли по проходу и фильм начинался, я заметил места, зарезервированные для Дика Блинна, Сильвестро, Монсена, Большого Босса и нас самих. Одно дополнительное место — конечно, для Базилова.

Мы сели. Остальные тоже ввалились внутрь. Дик Блинн небрежно похлопал меня по плечу. Оператор Монсен бросил на меня короткий взгляд из-за толстых линз очков. Сильвестро вошел вместе с большим боссом. Он был парадно одет — как всегда на вечерах предварительного просмотра, а улыбка обезоруживала. В полумраке я уставился на бледное лицо Луизы.

Может быть, ей просто показалось? Никто из остальных не выглядел взволнованным. Но когда фильм начался, Луиза сжала мою руку в локте так, что я поморщился от боли. Она чуть не задохнулась, когда вспыхнуло объявление о предварительном просмотре, за которым последовало название: «Человек-Череп».

А потом разразился ад. Неважно, о чем была картина. Это все, на что намекал Терри Сильвестро, и даже больше. Странные музыкальные эффекты, искаженные фокусы камеры и угловые ракурсы съемки, а также фантастическая история о человеке, который стал зомби, спустя много лет после смерти — ходячий мертвец, чья голова стала голым и ухмыляющимся черепом.

Сюжет двигали диалоги. Луиза и Блинн доминировали в первых сценах. Но все это время фильм подходил к кульминации — моменту, когда Базилов, как зомби, или Человек-череп, восстанет из мертвых.

Момент настал.

Сцена представляла собой подвальный склеп под старым домом.

Здесь Человек-череп лежал днем в жутком сне, ожидая заката, чтобы встать и идти. Когда свет померк, камера сместилась на дверь подвала. Затем наступила самая страшная часть. Фильм оказался трехмерным! Публика ахнула. Так вот что было у Сильвестро в рукаве — вот почему он придумал специальный грим и занимался чем-то с оператором Монсеном! Трехмерная пленка. Синхронная работа двух проекторов — это устаревший, несовершенный процесс. Но сейчас все было по-другому. Я посмотрел на заднюю часть дома. Фильм был снят только на одну камеру. И все же иллюзия была совершенной. Можно было видеть, как дверь выделяется на экране — ярко и четко.

Публика неистовствовала. Зрители сидели на краешках своих кресел, эти провинциальные простаки, и ждали, когда на экране появится ужас. Когда распахнулась дверь наружу, я мог бы поклясться — фигура монстра стояла словно в реальности.

Человек-череп! Я видел, как обретает объем блестящее серебристое тело и лицо, скрытое тенями. Руки качнулись вперед, почти за пределы экрана. И монстр двинулся прямо на камеру.

Это был обычный кадр со среднего расстояния, и изображение было в натуральную величину. Тени исчезли. Я видел лицо Человека-черепа.

Луиза ахнула рядом со мной, но я этого не заметил. Все, что я мог слышать, это пульсирующий ужас — биение моего собственного сердца. Ибо лицо Человека-черепа было лицом живой смерти. Клыки застыли в злобном оскале. Костлявая морда смерти смотрела с экрана. И его глаза… его глаза выпучились и сверкнули из пустых глазниц взглядом, который пронзил мой позвоночник. Человек-череп двинулся вперед, к зрителям. Толпа закричала. Казалось, монстр действительно входит в кинозал. Его руки вытянулись вперед, его ноги двигались.

А потом Человек-череп сошел с экрана! Я видел это собственными глазами. Пятьсот других зрителей тоже. Мы не заметили приглушенного грохота в проекционной кабине позади нас. Мы также не заметили, как замерцал и погас экран. Все, что мы видели — все, что могли видеть, — это невероятная серебристая фигура, сошедшая с экрана на сцену. Серебристый образ в натуральную величину — облик ходячей смерти. Он двинулся к краю сцены. Толпа вскочила на ноги. Луиза держала меня за руку, пытаясь что-то сказать. Ее голос затерялся в едином вопле, вырвавшемся из глоток зрителей. Я даже не взглянул на нее — смотрел на Человека-череп.