Роберт Блох – Чучело белки (страница 7)

Все равно, это была ошибка. В общем-то, он никогда не осмелился бы на такой поступок, если бы не был так сердит на маму. Он хотел сделать что-нибудь ей назло. И это было плохо.

Однако он поступил еще хуже после того, как пригласил девушку. Он вернулся в дом и сказал маме, что ожидает гостью к ужину. Не дожидаясь разрешения, он вошел в ее спальню и прямо так и заявил, демонстративно. Все равно как если бы он швырнул ей в лицо: «Только попробуй помешать мне!».

Это был нехороший поступок. Мама и так была взвинчена, а когда он сказал, что приведет в дом девушку, впала в настоящую истерику. Господи, как она кричала — что она кричала: «Если ты только посмеешь привести ее, я ее убью! Я убью эту сучку!»

Сучку. Мама никогда так не выражалась. Но на этот раз выкрикнула именно это слово. Она была больна, очень больна. Может быть, девушка была права. Может быть, маму следовало поместить в лечебницу. Потому что еще немного, и ему будет не по силам справиться с ней. Или он не сможет держать в руках себя. Как там говорила мама? Насчет того, что трогать себя руками — это грех. А за грехи полагалось гореть в адском пламени.

Виски жгло ему горло. Это был уже третий глоток, но он нуждался в нем. Он много в чем нуждался. Девушка была права и в этом. Так жить невозможно. И долго так продолжаться не могло.

Весь ужин он просидел как на иголках. Он боялся, что мама устроит скандал. После того, как он запер ее в комнате, он все время ждал, что она вот-вот начнет кричать или биться в стены. Но она вела себя тихо — слишком тихо: будто прислушивалась. Этим, наверное, она и была занята. Маму можно было запереть, но нельзя было заставить не подслушивать.

Норман надеялся, что она уже уснула. Может быть, завтра она ни о чем и не вспомнит. Такое часто случалось. Хотя, с другой стороны, иногда ему казалось, что мама давно забыла о каком-нибудь эпизоде, и вот тут-то, как гром среди ясного неба, она и ошарашивала его, иной раз через много месяцев.

Ясное небо. Он издал сухой смешок. Никакого ясного неба больше не было. Только тучи и темнота, как сегодня.

Вдруг он различил какой-то шум и встревоженно развернулся в кресле. Неужели это мама? Нет, ты же сам запер ее — забыл разве? Наверное, это девушка в соседней комнате. Да, теперь он ясно слышал ее; кажется, она открыла чемодан, достает вещи, готовится лечь в постель.

Норман сделал еще глоток. Только ради того, чтобы успокоить нервы. И на этот раз виски помогло. Его рука больше не дрожала. Он больше не испытывал страха. По крайней мере, пока думал о девушке.

Странно, когда он увидел ее, его охватило это ужасное чувство — как оно называлось? Он забыл слово. Им… им… как же там дальше? Импульсивность? Нет, не так. Он не чувствовал себя импульсивным, когда находился рядом с женщиной. Может, импозантность? Нет, это уж точно не то. Он был уверен, что знает это слово, оно сотни раз попадалось ему в книгах — в тех, о которых мама даже ничего не подозревала.

Но, в конце концов, это не имело значения. Когда он был с девушкой, он чувствовал себя так, а теперь — нет. Теперь он был способен совершить что угодно.

А как много ему хотелось бы совершить с такой девушкой! Она была молодая, хорошенькая — и умная, к тому же. Он выставил себя круглым дураком, когда поднял крик после ее слов о маме; ведь и сам он в конце концов признал, что девушка была права. Она знала — она могла бы понять его. Так жалко, что она не осталась посидеть подольше, не поговорила с ним.

А теперь, может быть, он никогда больше ее не увидит. Завтра она уедет. Навсегда. Джейн Вильсон из Сан-Антонио, штат Техас. Кто она такая, куда едет, какая она внутри — как человек? Он вполне мог бы влюбиться в такую девушку. Да, мог бы — с первого взгляда. И тут не над чем было смеяться. Но она, наверное, стала бы. Потому что девушки все такие: они всегда смеются. Потому что они сучки.

Мама была права. Все они сучки. Но ты ничего не можешь с собой поделать, когда сучка такая красивая, и если ты знаешь, что никогда больше ее не увидишь. Если б ты был хоть наполовину мужчиной, ты не промолчал бы, когда был в ее комнате. Ты бы принес бутылку и предложил ей выпить, и она выпила бы с тобой, а потом ты перенес бы ее на кровать и…

И — ничего. Ты ничего не сделал бы. Потому что ты импотент.

Ведь это слово ты не мог вспомнить, не так ли? Импотент. То самое слово, которое ты знал по книгам и которое мама как-то бросила тебе в лицо, то, которое означало, что ты никогда больше не увидишь эту девушку, потому что от этого все равно не будет никакого толку. Слово, которое было хорошо известно сучкам; они должны были его знать, иначе с чего бы им все время смеяться?

Норман сделал еще глоток, совсем маленький. Почувствовал, как по его подбородку скатилась капля. Наверное, он был пьян. Ну ладно, он пьян — ну и что с того? Главное, что мама ничего не знает. И девушка ничего не знает. Это большой секрет. Значит, он импотент, вот как? Ну, что ж, это не означает, что он не может снова посмотреть на нее.

Вот прямо сейчас и посмотрит.

Норман перегнулся через стол, почти коснувшись головой стены. До него донеслись новые звуки. И богатый опыт помог ему правильно проинтерпретировать их. Девушка сбросила туфли. Вошла в ванную комнату.

Он протянул руку. Та опять дрожала. Она дрожала от предвкушения: он знал, что собирается сделать. Он сдвинет в сторону висевшую на стене фотографию в деревянной рамке и заглянет в дырочку, которую просверлил так давно. Никто больше не знал об этой дырочке, даже мама не знала. Уж мама-то точно не знала. Это был его секрет.

С той стороны дырочка казалась просто трещиной в штукатурке, но он мог прекрасно видеть сквозь нее. Мог заглянуть внутрь ярко освещенной ванной. Иногда мог разглядеть самого человека, стоящего перед дырочкой, иногда его отражение в зеркале на двери. Но он мог видеть. Он много чего мог видеть. Пускай сучки смеются. Он знал о них столько, что им и не снилось.

Норману стало трудно удерживать зрение в фокусе. Ему было жарко, и у него кружилась голова. Кружилась голова, и было жарко. Отчасти в этом было виновато виски, отчасти возбуждение. Но больше всего она.

Потому что сейчас она стояла в ванной, повернувшись лицом к стене. Но она не могла заметить дырочку. Никто из них не мог. Она улыбнулась, взъерошила волосы. Наклонилась, снимает чулки. А теперь выпрямляется и — да, она это делает — стаскивает платье через голову, он видит лифчик и трусики; только не останавливайся, только не отвернись!

Но она отвернулась, и Норман едва не крикнул: «Назад, ты, сучка!», но вовремя сдержался, а потом увидел, что она стоит перед зеркалом и расстегивает лифчик. Как назло, зеркало отражает одни волнистые линии и огни, и у него кружится голова, но тут она отступает чуть-чуть в сторону. Теперь он видит ее…

Сейчас она снимет трусики, она снимает их, и он видит, и она стоит перед зеркалом и качает бедрами!

Может, она знает? Неужели она с самого начала знала, что он смотрит? Она что, хотела, чтобы он смотрел, специально издевалась над ним, сучка? Вправо-влево, вправо-влево, и зеркало снова становится волнистым, и ее очертания тоже теряют четкость, и он больше не в силах терпеть, ему хочется бить кулаками в стену и кричать, чтобы она прекратила, потому что то, что она делает — это извращение и грех, и она должна прекратить, пока он не стал таким же, как она. Этого-то сучки всегда и добивались: им бы только сделать из тебя извращенца; и она была сучка, и все они были сучки, и мама была…

Неожиданно она исчезла, и все вокруг наполнилось ревом. Звук нарастал, сотрясая стену, заглушая мысли и слова. Норману показалось, будто рев возникает у него в голове, и он оторвался от стены и упал на стул. Я пьян, подумал он. Я отключаюсь.

Но это было не совсем так. Рев продолжался, но где-то в глубине его мозга возник новый звук. Как будто… дверь конторы медленно открывалась. Как это могло быть? Он же сам запер ее, разве нет? И ключ все еще лежал перед ним на столе. Он может увидеть его, если откроет глаза. Но он не мог их открыть. Потому что теперь он знал.

У мамы тоже был ключ.

У нее был ключ от спальни. И у нее был ключ от дома. И ключ от конторы.

И сейчас она стояла перед ним, смотрела на него сверху вниз. Может, она решит, что он уснул? Что она вообще тут делала? Услышала, как он ушел с девушкой, и явилась шпионить за ним?

Норман практически лежал на столе, не смея шевельнуться — не желая шевелиться. И с каждым мгновением, даже если бы он захотел двинуться, сделать это становилось все труднее и труднее. Рев стал стабильным, и вибрация ласково укачивала Нормана. Это было приятно. Так хорошо, когда тебя укачивают, и мама стоит рядом…

А потом ее не стало. Она развернулась, не вымолвив ни слова, и вышла. Ему было нечего бояться. Она пришла, чтобы защитить его. Она всегда приходила, когда была нужна ему. И теперь он мог уснуть. Ничего хитрого в этом не было. Нужно было только войти в рев и пройти сквозь него. И тогда наступит тишина. Сон, спокойный тихий сон.

Норман очнулся внезапно, оторвал голову от стола и неловко поворочал ей из стороны в сторону. Господи, как же она трещала! Он отключился, сидя на стуле — прямо за столом. Не удивительно, что в ушах у него стоял рев. Рев. Но он уже слышал этот звук раньше. Как давно? Час, два часа назад?