Роберт Блох – Чучело белки (страница 6)

— Я бы с удовольствием посмотрела, но я правда просто падаю с ног.

— Ну, что ж, ничего не поделаешь. Я провожу вас до мотеля; все равно, нужно еще закрыть контору. Клиентов, похоже, сегодня больше не будет.

Они вернулись в прихожую, и он помог ей одеться. Плащ он подавал так неуклюже, что Мэри почувствовала раздражение, однако вовремя сдержала готовые вырваться сердитые слова, потому что угадала причину его неловкости. Он боялся прикасаться к ней. В этом было все дело. Бедняга действительно был в ужасе от того, что находился рядом с женщиной!

Он взял фонарик и повел ее вниз к усыпанной гравием подъездной дорожке, огибавшей мотель у подножия холма. Дождь уже прекратился, но звезд все равно не было видно, и стояла полная темнота. Завернув за угол, Мэри оглянулась на дом. Окна на втором этаже все продолжали гореть. Может быть, старая женщина не спала — может, она слышала весь их разговор, закончившийся так шумно?

Мистер Бейтс остановился перед ее номером, подождал, пока она вставит ключ в замочную скважину и откроет дверь.

— Спокойной ночи, — сказал он. — Приятных снов.

— Благодарю вас. И огромное спасибо за гостеприимство.

Он открыл рот, но отвернулся, ничего не сказав. В третий раз за вечер Мэри увидела, как он краснеет.

Она закрыла за собой дверь и заперла ее изнутри. Некоторое время до нее доносились его удаляющиеся шаги, потом раздался характерный щелчок замка на двери конторы, расположенной рядом.

Она не слышала, как он ушел, потому что сразу принялась распаковывать вещи. Достала пижаму, тапочки, баночку с кремом, зубную щетку и пасту. Затем разворошила большой чемодан, извлекая со дна платье, которое собиралась одеть завтра на встречу с Сэмом. Платье нужно было хотя бы повесить на ночь, раз уж выгладить его не было возможности. Завтра все должно быть на месте.

Все должно быть на месте…

И вдруг она больше не была семи футов ростом. Вот только так ли вдруг? Может быть, это началось еще там, в доме, когда мистер Бейтс ударился в истерику? Что он такое сказал, что так задело ее?

Думаю, все мы временами немного сумасшедшие.

Мэри Крейн освободила себе место на кровати и села.

Да. Это была правда. Все мы время от времени слегка сходим с ума. Как сама она обезумела вчера, увидев эти деньги на столе.

И она была не в своем уме целые сутки — иначе каким образом она могла надеяться, что эта дикая выходка сойдет ей с рук? Тогда все казалось сбывшимся сном, и это и был сон. Безумный сон. Теперь она видела это.

Может быть, ей и удастся сбить со следа полицию. Но ведь Сэм начнет задавать вопросы. Кто из ее родственников оставил наследство? Где он жил? Как так случилось, что она никогда не упоминала его раньше? Почему она привезла наличные деньги, а не чек? Не возражал ли мистер Лоуэри, когда она так внезапно бросила работу?

И не нужно было забывать о Лайле. Допустим, она поведет себя именно так, как предполагала Мэри: свяжется с ней, ничего не сообщая полиции. Пусть даже она согласится молчать из чувства сестринского долга. Но это никак не изменит того факта, что Лайла будет знать. И осложнения будут неизбежны.

Рано или поздно Сэм захочет навестить младшую сестру жены или пригласить ее пожить у них. А этого никак нельзя было допустить. Мэри придется прервать всякие отношения с сестрой, и она не будет в состоянии объяснить Сэму причину этого; он не сможет понять, почему им нельзя даже съездить в Техас в гости к Лайле.

Нет, все это было сумасшествием.

И ничего нельзя было поправить, было уже слишком поздно.

Только… было ли?

Предположим, она хорошенько выспится — поспит часиков десять. Завтра воскресенье: если она отправится в путь с самого утра и не будет нигде останавливаться, она доберется до своего городка рано утром в понедельник. Раньше, чем Лайла вернется из Далласа. Раньше, чем откроется банк. Она занесет деньги и отправится на работу.

Естественно, устанет она страшно. Но от этого еще никто не умирал, а главное, никто ничего не узнает.

Ей, правда, придется объяснять Лайле, что случилось с ее машиной. Можно, например, сказать, что она поехала в Фейрвейл на уикенд, собираясь устроить сюрприз Сэму, но по дороге машина сломалась. Механик на техстанции сказал, что нужно менять мотор, и она решила, что машина того не стоит, отправила ее на свалку, купила эту развалину и вернулась домой.

Да, это будет звучать вполне правдоподобно.

Когда она все подсчитала, получилось, что эта поездка обошлась ей в семь сотен долларов. Столько стоила ее машина.

Но она была готова заплатить эту цену. Семьсот долларов — это совсем недорого, если покупаешь собственное душевное равновесие. Собственную безопасность. Будущее.

Мэри встала.

Так она и сделает, решила она.

И сразу же почувствовала, будто снова выросла до семи футов. Все было так просто.

Если бы она была религиозной, она помолилась бы. Но, не являясь таковой, она просто ощутила некую — как бы это сказать? — предначертанность всего. Как будто тому, что произошло, было суждено случиться. Тому, что она ошиблась поворотом, тому, что попала сюда, встретила этого несчастного мужчину, выслушала его исповедь-истерику, запомнила последнюю фразу, которая и привела ее в чувство.

В какой-то момент она была готова пойти и расцеловать толстяка, но потом, невольно хихикнув, представила его возможную реакцию. Бедняга, скорее всего, хлопнется в обморок.

Она снова хихикнула. Приятно было ощущать себя семифутовой; вопрос был лишь в том, поместится ли она в душевую кабинку. Ведь она обещала себе хороший теплый душ. Она смоет грязь с кожи, как позднее удалит ее из своей души. Очисться, Мэри. Стань белой, как снег.

Она вошла в ванную, сбросила туфли, наклонилась, чтобы снять чулки. Потом подняла руки, стащила платье через голову и швырнула его назад, в комнату. На кровать оно не попало, но Мэри не обратила на это внимания, расстегнула бюстгальтер, раскрутила его над головой и отправила в полет вслед за платьем. Теперь трусики…

Она немного постояла перед зеркалом, укрепленном на двери ванной, изучая свое отражение. Может быть, ее лицу и было двадцать семь лет, но к телу это не имело отношения. У нее была хорошая фигура. Чертовски хорошая. Сэму она придется по вкусу. Она пожалела, что он не может видеть ее сейчас. Дьявольски тяжело будет ждать эти два года. Но она вознаградит себя за потерянное время. Недаром говорят, что в сексуальном плане женщина полностью раскрывается лишь после тридцати. У нее будет шанс проверить это.

Мэри снова хихикнула, несколько раз не слишком умело качнула бедрами, послала своему отражению воздушный поцелуй и получила ответный. Затем ступила в душевую кабинку. Вода из горячего крана оказалась почти кипятком, и ей пришлось добавить холодной. После нескольких неудачных попыток отрегулировать температуру, она открутила оба крана до упора и с наслаждением подставила тело под тугие струи.

В комнате теперь стоял мощный рев воды, и все вокруг стало наполняться паром.

Потому-то она и не услышала ни того, как открылась дверь, ни шагов. А потом, когда разошлись половинки прозрачной занавески, она не сразу увидела лицо, почти скрытое туманом.

Потом она увидела его — одно лишь лицо, выглядывающее из-за занавески, повисшее в воздухе подобно маске. Волосы были скрыты косынкой, стеклянные глаза ничего не выражали, но это была не маска — это не могла быть маска. Кожа лица была напудрена до белизны, в центре каждой щеки алело яркое пятно румян. Это была не маска. Это было лицо сумасшедшей старухи.

Мэри закричала, и тогда занавеска разошлась совсем, и из тумана возникла рука, державшая мясницкий нож. Мгновением позже этот нож и оборвал крик Мэри.

И отделил ее голову от тела.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Едва Норман оказался в кабинете, как его начала бить дрожь. Это наступила реакция, конечно. Слишком многое происходило, и слишком быстро. Он больше не мог закупоривать в себе все это.

Закупоривать. Как раз это ему и было нужно: только не закупорить, а раскупорить — бутылку. Он солгал девушке, конечно. Это была правда, что мама не позволила бы держать в доме вино, но он пил. Бутылку он прятал здесь, в конторе. Бывали иногда моменты, когда было просто необходимо выпить, хотя Норман и знал, что плохо переносит спиртное, что всего от нескольких глотков у него начинает кружиться голова, что он может отключиться. Но бывали моменты, когда ему хотелось отключиться.

Норман не забыл опустить жалюзи и выключить свет в конторе. Так, с этим покончено. Закрыто на ночь. Снаружи теперь никто не заметит неяркого света настольной лампы. И не увидит того, как Норман открывает ящик стола и дрожащими, будто у ребенка, руками достает бутылку. Детка хочет свою бутылочку.

Он запрокинул пинту виски над головой и глотнул, зажмурив глаза. Ему обожгло горло, и это было хорошо. По крайней мере, хоть смоет этот отвратительный горький привкус. Тепло медленно опустилось по пищеводу и взорвалось в желудке. Может быть, следующий глоток избавит его и от страха.

Он совершил ошибку, пригласив девушку в дом. Он понял это еще раньше, чем успел открыть рот, но она была такая хорошенькая и выглядела такой усталой и несчастной. Норман знал, что значит быть усталым и несчастным, когда не к кому обратиться, когда никто тебя не поймет. Он собирался только поговорить с нею — и ограничился этим. Кроме того, это же был его дом, разве нет? Он имел на него не меньше прав, чем мама. А она не имела права так командовать им.