Роберт Биктимиров – Код Древних: Сахара (страница 8)

— Дальше не иду. — Смотрел на них по очереди. — Если следят за аэропортами — лучше не видеть нас вместе.

Пожал руку Сергею. Крепко, коротко. Потом Андре. Потом повернулся к Анне.

— Найдите его, — сказал он.

— Найду.

Сел в машину. Land Cruiser скрылся за поворотом.

В самолёте — Андре работал. В иллюминаторе — Сахара внизу, огромная и спокойная. Ей не было дела до людей, которые ползали по её поверхности. Она просто была. Будет после них.

Анна не спала — делала вид. Рюкзак на коленях, обе руки поверх. Молчание было единственным, что имело смысл.

Она узнала несколько часов назад: её отец, возможно, жив. Где-то. В стабильном поле, в пузыре из физики, которую никто не понимает полностью. Для неё прошло много лет — для него, может быть, дни.

Он хотел спросить. Не спросил.

— Почему остались? Данные же есть.

— У меня данные одной точки. Если это система — мне нужны данные системы. Одна точка — это анекдот. Система — это наука.

Он помедлил. Потом:

— Я написал Мари из аэропорта Ататты. Она — жена, учитель музыки в Страсбурге. Три года я откладывал этот разговор. Написал наконец. Она ответила: «Жду».

— Мне нравится эта логика.

— Мне тоже. Дайте поработать.

Под самолётом Сахара сменилась Атлантикой — тёмной, холодной, с белыми пятнами пены — потом огнями Касабланки.

Отель — небольшой, в стороне от туристических маршрутов. Андре сел за ноутбук немедленно. Анна легла и уснула через пять минут — тело взяло то, что ему было нужно.

Сергей вышел на балкон.

Касабланка вечером — шум, огни, Атлантика тяжёлая, тёмная. Нормальный город, нормальная жизнь. Никому из двадцати двух миллионов нет дела до промоины с хранителем, который лежал там тысячи лет лицом к выходу.

Хранитель в нише, лицом к выходу. Ключ тёплый в руке. Четыре силуэта на площадке — ждали, пока Анна откроет.

Он привёз её туда. Без вопросов. Потому что хотел поехать. Это тоже часть того, что сдвинулось за сегодня.

Много. Для одного дня — слишком много.

И при этом: это только первый день.

Он знал это чувство — история начинает быть больше тебя. После Тибета зарёкся. Три месяца детокса. Сработало на шесть месяцев. Рекорд.

Напишет об этом когда-нибудь. Журналист всегда знает — это напишется, это нет. Это напишется. Только не сейчас. Сейчас слова не подходят к тому, что он видел. Слова — это когда уже понял. Ещё не понял. Только почувствовал.

Может быть, именно поэтому листок пока пустой.

Он зашёл внутрь. Лёг. Закрыл глаза.

У Наи было правило: не торопить понимание. Дать прийти самому — не тогда, когда ждёшь, а когда перестаёшь.

Сегодня это была единственная полезная вещь, которую он мог сделать.

Написал Нае: «Жив. Всё сложнее, чем казалось. Скоро объясню.»

Ответ — через минуту: «Хорошо. Буду ждать.»

Будущее время. «Буду ждать». Она могла написать «жду» — но написала «буду». Это её способ сказать: знаю, что ты вернёшься не сразу.

На столе у Анны — рюкзак. Она не убирала его на полку.

Час до Касабланки.

Сергей не спал. Иллюминатор — темнота, облака.

— Анна. — Вполголоса. — Те, кто создал это. Кем они были?

— Они думали о нас. Конкретно — не о человечестве вообще. О людях, которые придут. Они знали, что придут люди. Встроили то, что нельзя взять силой — только понять. Это очень специфическое представление о будущем. — Пауза. — И о людях.

— Или — тот тип мышления, к которому мы только идём.

Самолёт шёл на Касабланку. Там — пересадка. Потом Стамбул. Потом Аравия.

Три шага. Первый только что закончился.

За стеклом — темнота, облака, ничего.

Потом:

— Сергей. Ришат — это не конец. Это вход. Управляющий центр в Аравии. Потом — публикация. Потом — реакция. Это только начинается.

Он знал это. Ещё в зале, когда держал в руке что-то тёплое и живое — понял: масштаб другой. Не репортаж. Что-то, что войдёт в него и останется.

В нагрудном кармане — два листка. Один от Анны. Один его — пустой.

Пока пустой.

Но первое слово он уже знал. «Ришат». Написал бы одно слово и точку. Как отец двадцать лет назад.

Глава 11. Три дня в Касабланке

Первый день Анна проспала почти до четырёх.

Никто не стучал. Андре сел за ноутбук с восьми утра — кофе стыл рядом, нетронутый. Сергей ушёл на набережную.

Атлантика здесь была другой, чем Сиамский залив. Тёмная, тяжёлая, без снисхождения. Волны не ласкали берег — били. Белые гребни, соль на губах, йод. Сергей следил, как вода разбивается о камни — снова, снова, снова — и пробовал думать.

Не выходило последовательно. Мозг выдавал кусками: хранитель в нише, лицом к выходу, тысячи лет. Ключ — тёплый, живой. Четыре силуэта на площадке. Пакет из Нуакшота, отправленный, чтобы Анна пришла.

Всё это было правдой и не укладывалось. Он видел, щупал, нюхал, слышал — и всё равно не укладывалось. Так бывает, когда слишком много сразу.

Думал о хранителе. Не о системе — о человеке, который лёг в нишу лицом к выходу и стал ждать дольше, чем живут государства. Что должно произойти внутри, чтобы принять такое?

Сергей знал ответ хуже, чем хотел бы. Он всю жизнь уходил. Из городов, из историй, из людей — когда становилось слишком близко, он находил следующую командировку. Тибет, Ча-ам, теперь Сахара. Движение как способ не оставаться. Хранитель сделал обратное: остался навсегда в одной точке. Это пугало Сергея больше, чем поле, чем технократы, чем что угодно ещё. Остаться. Он не умел.

Ная это поняла раньше него. Поэтому ушла первой — не дожидаясь, пока уйдёт он. Он только сейчас, у чужого холодного моря, начинал догадываться, что она знала о нём то, чего он сам про себя не знал.

Когда вернулся, Анна сидела у окна с ключом в руках. Не читала, не работала. Держала и глядела в море. Он задержался в дверях — несколько секунд: на её руки с ключом, на то, как держит, обеими, крепко, как держат то, что могло исчезнуть и не исчезло.

Поставил кофе рядом. Сел.

При дневном свете ключ выглядел иначе — тёмный металл с холодным синим отливом, заметным только под прямым лучом. Орнамент плотный, иерархичный: базовый элемент, вариации, усложнения. Язык с грамматикой.

— Он стал теплее после Ататты, — сказала она. Взгляд оставался на воде. — Заметно.

— Ближе к Гизе.

— Или мы идём правильно. — Подняла взгляд. — Это разные вещи.

Круги под глазами. За двое суток она почти не ела — не потому что не могла, а потому что забывала.

— Андре.

Тот без слов навёл инфракрасный термометр на ключ.