Роберт Байрон – Сначала Россия, потом Тибет (страница 7)
Великую неправду я впервые по-настоящему ощутил на концерте в Московской консерватории. Исполняли «Пасторальную симфонию» Бетховена, дирижировал Оскар Фрид[83]. Играли неплохо, хотя инструменты были настроены отвратительно. Когда всё закончилось, я поднял глаза и вспомнил, где нахожусь. И внезапно до меня дошло, что здесь — не в капитализме, не в христианстве, а здесь, в концертном зале, в этих потрепанных партитурах — таится враг, которого материализму никогда не победить, и он неизбежно победит материализм. По-моему, позволить такое публичное представление со стороны властей было просто донкихотской глупостью. Теоретически «Пасторальная симфония», несомненно, является образцовой иллюстрацией классовой борьбы в сельской Австрии. На практике же… Я оглядел аудиторию и прочитал, или мне показалось, что прочитал, собственные мысли на их лицах. Только бригада ударников труда, молодых иерархов в высоких сапогах, смотрела угрюмо, как, собственно, и полагалось по долгу службы. Упрекни я их за посещение, мне объяснили бы, что музыка превыше всех искусств способствует обобществлению эмоций. Говоря проще, она действует на многих людей сразу. Однако спроси я их, почему отдельные сочинения обладают этой бесценной властью в большей степени, чем другие, или не является ли вызванное ими чувство результатом крайне неверного представления об абстрактной красоте, не знаю, что бы они ответили. Функции искусства — это одно. Другое дело — его творения и их влияние. Или искусство следует полностью запретить, как советовал святой Климент Александрийский, или, если его воздействие считается полезным для широких масс, индивидууму нужно разрешить свободно играть с абстракциями, чтобы его создать. Ученые доктора материализма утверждают, что классовая борьба за спасение человечества должна быть достаточной абстракцией для любого художника. Может, и так. Культура может вырасти спонтанно на почве совершенствования масс, но таких признаков я не видел. Когда я спрашивал, мне отвечали только словами Христа: «Род лукавый и прелюбодейный знамения ищет, и знамение не дастся ему»[84]. Это разочаровывало. И всё же я упорно продолжал поиски. По просьбе Моргана я посмотрел два новых звуковых фильма, снятых на российских студиях. Российские фильмы революционного или эпического периода подавали большие надежды. Те, которые изображали нынешний период строительства, наоборот, несколько разочаровывали.
Первый назывался «Снайпер»[85]. Началось с того, что полк британских солдат в килтах из тряпок с радостными возгласами отправился на фронт под звуки «Типерери»[86], мелодию которой, как я впоследствии узнал, их научил петь Морган. Потом шла запутанная череда эпизодов на различных фронтах, в ходе которых Нейтральная земля внезапно превратилась в кукурузное поле, где женщин, собирающих урожай, которым доблестно помогала в трудах немецкая армия, расстреляли из орудий союзников. Наконец, сцена сменилась новой Россией, в которой рабочие определенного завода, за исключением одного молодого человека, на досуге учились стрельбе из винтовки. Этот персонаж, беспомощный юноша, слонялся с теннисной ракеткой, пока однажды не началось капиталистическое нашествие, и теннисная ракетка не пригодилась для защиты личности владельца или отечества. Мне фильм напомнил нелепые британские постановки, спонсируемые Имперским торговым советом[87], где цель была простой — укрепление связей между регионами Британской империи. Справедливости ради, скажу, что даже московская пресса громко осуждала подобную топорность. Другой фильм получил признание как национальный триумф и, по-видимому, приобрел популярность за рубежом, поскольку впоследствии я обнаружил, что его показывали в Константинополе и в Лондоне. Работа оператора в целом была хорошей, а местами и превосходной. Фильм назывался «Путевка в жизнь»[88]. Тема фильма — спасение беспризорников, которые выросли как дикие зверьки и наводнили Россию со времен великого голода. Сначала показали, что они превратились в воров и разбойников. Однажды, когда они спали в подвале, их схватили и перевезли в заброшенную церковь за городом, которая со временем превратилась в мастерскую. Их постепенное перерождение в полезных членов общества происходило под руководством своего рода наставника скаутов, который стремился привить им школьное чувство гордости, и в этой благородной работе ему существенно помогал другой герой фильма, татарин, мальчик по имени Мустафа. Однако дурные привычки искореняются с трудом. Пока командир отряда скаутов был в отъезде, недовольные мальчишки, несмотря на противодействие друзей Мустафы, поломали станки, на которых работали. Наставник скаутов, вернувшись, не скрыл горечи, но вместо упреков достал из оберточной бумаги игрушечный поезд. Он поставил его на игрушечные рельсы, и, вдохновленные примером, воспитанники начали строить настоящую железную дорогу. Тем временем недовольная группа подростков обнаружила бревенчатую хижину в лесу, притон, где собираются проститутки и льется рекой водка. На это ужасное пиршество они заманили Мустафу и его друзей, теперь одетых в приличные костюмы. В разгар оргии ребята из отряда Мустафы по знаку командира достали револьверы, расстреляли бандитов и связали рыдающих растрепанных женщин. Наконец, железнодорожная ветка построена. В ночь перед открытием Мустафа едет по ней на дрезине, напевая татарскую песню. Занимается рассвет, щебечут птицы, и квакают лягушки. Но враг в засаде не дремлет. Дрезина опрокидывается, и Мустафу убивают. После некоторой задержки церемониальный поезд, управляемый теперь уже полностью преобразившимися мальчишками, отправляется в первое путешествие без Мустафы. Обнаружив его тело и благоговейно положив его на бегунковую тележку паровоза, они направляются к конечной остановке маленького городка. Радость сразу же сменяется горем. Хочу сообщить, что в реальной жизни Мустафа всё еще с нами. Москва теперь понимает, что он, в конце концов, живой человек и что у него более широкие интересы и удовольствия, чем те, что показаны в фильме.
В фильме были моменты настоящего торжества духовности, такие как «Татарская песня на рассвете». Для меня же впечатление было полностью испорчено назидательной нереальностью всей истории и катехизисом о добре и зле, на который зрителям пришлось откликаться, чтобы быть в курсе сюжета. Атмосфера фильма была похожа на книгу об Эрике, или «И снова о семье Фэйрчайлд»[89], с тем же очарованием изображения современного общества. Я отдал бы половину своего пребывания в России за то, чтобы заглянуть в сердца коллег-зрителей и выяснить, вдохновила ли их эта грубая антитеза материалистическим ценностям на подлинное эмоциональное благочестие или же они просто, как и я, утомились. Можно бесконечно продолжать список событий, доказывающих, что совершенно невозможно и с материалистической точки зрения нежелательно, чтобы какая-либо форма независимой, неполитической или неэкономической культуры когда-либо процветала на почве современной России. Мое внимание привлек один пример, который яснее и ярче других, выявил лживое и бесполезное мракобесие, к которому прибегает новая религия в целях самозащиты. В Москве проходит выставка представительной коллекции французской живописи[90]. Над входом в каждый зал размещены печатные объявления, которые призваны помочь оценить их менее искушенным посетителям. Прилагая подборку из этих заметок, я воздерживаюсь от комментариев, которые были бы неуместны для английского читателя и оскорбительны для моих русских друзей:
МОНЕ. Эпоха перехода от капитализма к империализму. Вкус промышленной буржуазии.
СЕЗАНН. Эпоха предварительного периода империализма. Вкус промышленной буржуазии.
ПИССАРРО и СИСЛЕЙ. Эпоха предварительного периода империализма. Вкусы промышленной буржуазии.
ГОГЕН. Вкус рантье.
КРОСС и СИНЬЯК. Вкусы мелкой и средней буржуазии под влиянием мелкой промышленной буржуазии.
ВАН ГОГ. Вкус мелкой буржуазии.
МАТИСС. Эпоха искаженного империализма. Вкус рантье.
(4) Хотя учение материализма приписывает художественное творчество гению массы и эпохи, а не личности, оно волей-неволей признает, что конкретные плоды творческого процесса на самом деле обязаны своей формой усилиям индивида, даже если его обязанности заключаются только в интерпретации и формировании вкуса и эмоций массы и эпохи, и что успешное выполнение этой задачи, какой бы обезличенной она ни была, требует от индивида определенной сосредоточенности и мышления, которые выделяют его из стада, таким образом, предполагается существование интеллигенции. «Мы, рабочие, создадим свою интеллигенцию», — говорят настоящие партийцы. Вполне возможно, хотя, каким образом, ни они, ни я объяснить не сумеем. Каково бы ни было ее происхождение, интеллигенция будет сильно отличаться от рабочих и крестьян и станет подозрительным классом. Всякая бескорыстная мысль, которую мы считаем первым условием культурного развития, становится невозможной в России из-за ревности господствующей религии, но даже те представители интеллигенции, которые искренне придерживаются этой религии — «В нее нужно верить, иначе здесь жить нельзя», — сказал мне сын бывшего землевладельца, ныне инженер, — даже они подвержены системе сбивающих с толку препятствий, которые заставляют иностранного наблюдателя задуматься: а возможно ли адекватное выполнение задачи и получится ли в результате их усилий что-либо по-настоящему сто́ящее? Хочу подчеркнуть, что пишу здесь не о недовольных обездоленных, а о тех, кто искренне желает работать на новую систему и с ней вместе, но чьи профессии относят их к интеллектуальному классу.