Роберт Байрон – Сначала Россия, потом Тибет (страница 25)

Воцарилась приятная дружеская атмосфера. Когда открылись иллюминаторы, стало прохладнее, шум уменьшился, поскольку двигатели были установлены сзади, на крыльях, мягкие кожаные сиденья позволяли передвигаться свободнее. Снаружи, на фоне лазурного Средиземного моря, лежавшего внизу на расстоянии ста пятидесяти метров, сверкали белизной крылья, а поплавки под ними походили на огромных серебристых рыб, случайно выловленных из глубины. Время от времени радист присылал нам сообщения: справа — Эльба, слева — Ливорно. В назначенное время мы пролетели над Остией, сделав круг в честь базы гидросамолетов, где разглядели машины «Дорнье-Вал»[288], стоящие каждая в маленьком доке. Согласно расписанию мы должны были там пообедать, но спускаться на мелководье небезопасно. Тогда механик приготовил типичный итальянский обед из ветчины, салями, курицы, свежих булочек, сыра, соленых грибов, нектаринов и вина. Всё это мы ели с оловянных подносов, которые выдвигались из спинок кресел, как подставки для молитвенников. Нам дали две вилки, три стакана и одну чашку. Поступило ещё одно сообщение: пилот спрашивал, не хотелось бы нам пролететь над Везувием и заглянуть в кратер. Конечно, хотелось. Но когда показался Неаполитанский залив, вершину горы заволокло облаком. В золотистом блеске послеполуденного южного солнца город и прилегающие к нему территории, протянувшиеся на пятьдесят километров вдоль берега, представляли собой великолепную панораму. Мы пролетели между островом Искья и материком, над Позиллипо[289] и по спирали спустились к гавани. Нас встретили новые чиновники. Таможенный контроль прошли быстро. В автобусе говорили о Муссолини, называя его «мистер Смит», а об удовольствиях Капри — в еще более загадочных выражениях[290]. Приняв ванну в отеле «Эксельсиор», я отправился за пределы Позиллипо и съехал с шоссе на дорогу с односторонним движением, огороженную высокими глинобитными стенами виноградников. Она привела к воротам, за которыми ряды старательно политых гвоздик свидетельствовали о решимости англичанина унести дом с собой[291]. П.[292], преисполненный несметных классических знаний, стоял на подъездной дорожке, одетый только в жилет и брюки. Здесь была скала, подобная многим поблизости, где Вергилий[293] написал «Энеиду», а там дворец Лукулла[294], его расписные комнаты всё еще целы, дальше — туннель[295], ведущий к той же главной дороге, который Сеян[296], министр Тиберия[297], прорубил в скале, вместо того чтобы воспользоваться другой, по которой неохотно согласился ехать мой таксист. Современным итальянцам приходится это терпеть, поскольку туннель является национальным памятником, и поэтому ему позволено прийти в упадок. Решив искупаться, мы разделись и по другим туннелям и ступеням, выбитым в камне, спустились со скалы, на которой стоит вилла, к морю. Словно вернувшись домой, я плавал по бурлящим водам Средиземного моря с легкостью, о которой забыл за два года отсутствия. Мы сорвали со скалы жирного морского ежа, которого садовник позже опознал как самку. На ужин подавали блюда из морепродуктов и домашнее вино из садовых плодов. Здесь Муссолини называли «мистер Джонс». Брат П.[298], служивший тогда в Военно-воздушных силах, сказал, что перед приездом в Италию он получил строгие инструкции не разговаривать ни с кем из сотрудников соответствующей итальянской службы и не допускать, чтобы разговаривали с ним, опасаясь, что его обвинят в шпионаже. Потом мы сидели и смотрели на залив, на полукруг дрожащих в темноте желтых звезд. Высоко в небе парила неподвижная комета. Это был Везувий: железная дорога изображала хвост кометы, а обсерватория — тело. Вспомнив о своих обязательствах перед «Дейли экспресс», я поспешил вернуться и наконец укатил в повозке, запряженной пони, миниатюрным коричневым Пегасом, который совершенно не обращал внимания на овраги, зиявшие на каждом повороте. На главной дороге ждал трамвай, который отвез меня обратно в отель. В номере я засиделся до часу ночи, сочиняя статью, и встал в пять, чтобы ее напечатать.

В четверть восьмого я, незастегнутый, небритый и некормленный, с шумом ввалился в холл, где меня уже ждали другие пассажиры. Без четверти восемь мы тронулись в путь, пересекли подъем «итальянского сапога», где самолет изредка потряхивало, достигли самой южной точки Галлипольского полуострова[299] и час спустя приземлились в гавани острова Корфу на обед. В последний раз в апреле я провел здесь семь часов, рисуя зелено-желтый остров. А увидев его сейчас тускло-коричневым, расстроился. Лев Святого Марка[300] над нами напоминал о Венеции. Завязался спор с чиновниками, которые запретили нам доставать фотоаппараты, хотя мы видели, как группа немецких туристов деловито фотографировала на скале над нашими головами. Можно подумать, что сам факт путешествия по воздуху наделил нас сверхъестественными способностями к шпионажу. Чтобы уладить вопрос, я предъявил пропуск от греческого министра в Лондоне[301], после чего, к удивлению остальных пассажиров, меня провозгласили «другом Греции» и разрешили делать все, что угодно. Во время обеда сэр Джеффри Салмонд заметил, что, наверное, он старомоден, но «На Западном фронте без перемен»[302] — не та книга, которую можно оставить в гостиной. Бутчер с оттенком удивления ответил, что со всем подобным давно покончено, мягко намекая, не отстал ли маршал от времени? На что маршал авиации вздохнул: «Что ж, полагаю, гостиные бывают разными». Затем вспомнил, что Корфу когда-то был британским, и какими же чертовыми дураками мы были, когда задаром от всего отказались. У меня вертелась на кончике языка надежда на аналогичное восстановление целостности Кипра при помощи лейбористского правительства, но я был слишком доволен тем, что снова нахожусь в Греции, чтобы утруждать себя спорами[303]. Осмотрев итальянский моноплан «Дорнье-Вал» и французскую машину, выкрашенную в эстетичный оранжевый цвет, доставившую почту из Бейрута, мы облетели остров, чтобы увидеть Ахиллеон[304], дворец, построенный императрицей Елизаветой Австрийской, а позже опошленный кайзером. Затем мы продолжили движение на юг вдоль побережья, пока поворот на восток не вывел нас вглубь страны над плоской болотистой местностью. Узнав, что я хочу сфотографировать место гибели Байрона[305], капитан Стокс, пилот, пригласил меня в кабину, где я ступил на две алюминиевые платформы позади него. Пока я стоял, голова и грудь находились над ветровым стеклом, и, поскольку пропеллеры были расположены сзади, я мог спокойно оставаться там. Под нами простиралась вдаль болотистая равнина. Слева виднелись горы, справа — еще одни, между ними пятна воды отражали голубое небо. Вся земля излучала тот нежный розовый блеск, который и есть Греция. И вот он я, в свой четвертый визит за пять лет, прибываю по небу — не с порывом и ураганом, как можно было бы себе представить, а размеренно и обстоятельно двигаясь по голубому своду. За спиной раскинулись, как дом, огромные крылья, у ног сидел пилот, считающий излишним осуществлять более чем малейший контроль над столь рациональным и самодостаточным средством передвижения. Ощущение было превосходным и ни на что не похожим. Корабль всегда находится на воде, подвластный, более смиренный, чем самая смиренная волна. Наше гордое транспортное средство в безоблачный солнечный день не нуждалось ни в какой видимой поддержке. Стоя с непокрытой головой, опьяненный ветром, который трепал мне волосы и пробегал по коже под развевающейся рубашкой, я путешествовал как властелин вселенной, солнечный император.

Когда мы подошли к городу Месолонгион, я спустился с насеста в пространство между салоном и кабиной, где сидит радист. Здесь был иллюминатор, через который по свистку от Стокса я добился удачного ракурса, стараясь, чтобы на камеру не дул ветер. Радистом, который помогал мне, был мистер Стоун, по прозвищу Искра, поддерживавший мое хорошее настроение на протяжении всего путешествия. Его круглые глаза и маленький рыбий рот наводили на мысль о том, что он чем-то постоянно возмущен, пока лицо не расплывалось в улыбке, словно по встревоженной воде пробегала рябь. Вспоминаю о нем с грустью, потому что Стоун с механиком Пемброуком погибли в октябре следующего года, когда гидросамолет «Сити-оф-Роум» с четырьмя пассажирами на борту затонул недалеко от Генуи.

Наконец мы добрались до Коринфского залива, пролетев вблизи огромной горы, встречающей, словно обелиск, у входа. Это первый греческий пейзаж, который видят плывущие на корабле. На противоположном берегу белыми брызгами раскинулся город Патры[306], под нами виднелась Лепанто[307], коричневая деревня; там, за сиренево-синей водой, вдоль побережья проходила железная дорога, соединявшая Пирей[308] и Афины с Пелопоннесом. Через час мы были над Коринфом. На станции стояли те же поезда; работал тот же ресторан, где я отведал так много необычных блюд во время стольких необычных поездок; те же кучи шлака, откуда я спустился к морю и шлепал босиком по воде во второй день пребывания в Греции. Залив изгибался, встречаясь сам с собой, и закончился бы, если б не крошечный разрез, который ведет к Эгейскому морю. Мы пролетели вдоль канала и над мостом, как раз когда его, тяжело пыхтя, пересекал игрушечный поезд, а по дну канала крадучись ползла еще более нелепая лодка. Наконец, когда мы обогнули остров Саламин[309], в поле зрения показались трубы Пирея, за которыми последовали Акрополь и изогнутый конус Ликабетта[310].