Роберт Байрон – Пристанище. Путешествия на Святую Гору в Греции (страница 5)

Под гнетом невознагражденного гостеприимства я решил, совместно с Хау, устроить мастиху – такое развлечение характерно для Леванта, а недавно стало воспроизводиться в англосаксонском мире на коктейльных вечеринках. Задействовано было наше жилище; вместо подневольного труда служанки Августины трудились руки сочувствующих друзей. На наших столах выстроились критские и самосские вина, национальный аперитив узо, джин, виски и вермут; раздвижные двери были распахнуты; а наши улыбки растянулись на прием около тридцати гостей. Гвоздем вечеринки стал джин, который греческие дебютантки воспринимали как разбавитель, что возбуждало их хорошее настроение. Все пришли в половине седьмого и не уходили до четверти десятого, хотя в приглашениях мы намекали, что вечеринка завершится в восемь. Можно ли было рассчитывать на лучший комплимент?

С сожалением понимал я, что краткое мое пребывание в Афинах подходит к концу. Я в этом городе дома – в этом расчерченном на клетки современном городе, бранимом просвещенным путешественником. Там могу я укрыться от англосаксонского канона. Больше нет нужды быть джентльменом или добрым малым. Я становлюсь личностью среди личностей, перестаю быть членом тысячи команд. Могу оставаться англичанином, но не показывать этого. Мир потенциальных врагов сменился миром друзей. И так по всему Леванту. Но Афины, хотя я там три дня из семи болею, – это отдельный случай, это не меняющийся город пыли и политиков, он сам по себе, это крепость, выстоявшая тысячелетия на сломанной соломинке, там мало воды, неудобно, но это город личностей, куда еще не упала пелена Запада. На первый взгляд кажется, что это довольно-таки западный город, созданный во времена Оттона[32], короля из династии Виттельсбахов, правившего в тридцатые годы, когда королева Амалия восседала на готическом кресле в своем готическом поместье, придворные носили национальные костюмы, а герцогиня Пьяченцы[33] привила светские манеры семьям, возглавившим Революцию[34], и коммерсантам, получившим от нее выгоду. Политический обозреватель мог бы назвать этот город балканским, пронизанным интригой. И всё же что за счастливое мгновение, когда не успел прибыть из Англии, а уже встречаешь худощавого додеканезского предводителя Зервоса[35], с губ которого слетает бурная история его утренних приключений[36]. Здесь история вплетена не в годы, а в дни. Однако там, где другие народы тревожатся и бранятся, грек улыбается, воспаряя в своем презрении к прочему человечеству, столь глубоком, что даже таксист, получив ясные указания, отвезет несчастного пассажира не туда, ведь он уверен, что ему лучше знать. А на узких афинских улицах, где каждый порог и притолока сделаны из пентеликонского мрамора, а на любом карнизе акротерии, дошедшие в неизменном виде с дохристианских времен до самых ветхих лачуг XX века, где же тут Европа? Солнце еще не взошло, а уже ходят торговцы, издают «крики Афин» пронзительными полутонами людей, кто, как евреи, не принадлежат ни одному континенту:

– Фиги, свежие фиги!

– Кастрюли и сковородки!

– Покупаю старые сапоги-и-и!

– Стулья чиню!

– Красивая тесьма, по драхме за эль[37]!

– Лёд! Лё-о-д!

Каждое утро в восемь часов торговец привозил кусок льда. Он перегружал его в ларь и продолжал, почти про себя, свое воющее заклинание: «Лёд! Лё-од – Πάγος, ὁ Πάγος», словнно околдованый красотой своего зова.

Любопытно, что, хотя мы входим в систему образования, во многом основанную на греческой литературе, ни разу не делались попытки постичь греческую психологию. Профессиональные педагоги, сплотившись против здравомысленного наблюдения и науки антропологии в целом, утверждают, одним щелчком своих искусанных пальцев в чернильных пятнах, что современного грека с античным не связывает ни язык, ни тело, ни разум. Более того, хотя среднестатистический читатель классических текстов без труда может прочесть современную греческую газету, однако произношение, которому его учили, не только ни одному греку не понятно, но еще и отрицает саму поэзию звука, заявленную в греческой литературе. Однако англосаксонскому профессору не довольно этого намеренного мракобесия, нет, он, с тошнотворным присущим ему самодовольством станет даже уроженца обвинять в том, что тот произносит слова своего языка не так, как нужно. Он знает, если претендует на культурность, что курсивное письмо существует вот уже тысячу лет и даже больше, но всё равно заставляет своих несчастных учеников писать упражнения отдельными неуклюжими иероглифами, впустую тратя пять минут из отпущенных на это десяти. Джентльмен пишет вежливое письмо в The Times. А в ответ получает нудную презрительную отповедь: ректор Итона преподает греческий не для того, чтобы его ученики могли пользоваться гипотетическим преимуществом в виде чтения греческой прессы на народном языке. В сущности, изучение классики навсегда облечено в самый неудобный и отталкивающий облик, который только могло изобрести невежество XVI века. Так будет и дальше. Но на силу их царства всё же можно, и не без пользы, бросить пристальный взгляд.

Опираться на прошлое и черпать оттуда вдохновение могут себе позволить образованные люди, вовлеченные в современные обязанности. Большинство до сей поры обращало свои взоры на хаос «фотографии в камне» и полного афоризмов исследования природы бытия, именуемый Античностью. Однако мы, обладатели XX века, шагнули за эти духовные пределы. Мы идем рука об руку с наукой, балованным дитятей викторианского рационализма, которое теперь сбрасывает со счетов своего родителя. Снесены изгороди средиземноморского сада. Вместо него у нас земля. «Я – это…? Или не…?» – вопрошает второсортный философ, склонив голову к кочанам капусты. «Ты – что?» – прилетает ответ с другого конца земного шара. «Мы сейчас существуем с той душой, с тем духом, который покинул тебя, замшелый старик, за плату работающий орудием огромной стагнации». Но откуда мы? Если я задаюсь этим вопросом, значит, мне также нужно мое прошлое. И нахожу я его, сейчас и, вероятно, всегда, в конечном итоге в Леванте.

Когда в 330 году нашей эры, в год основания Константинополя, грекам досталась в пользование Римская империя, христианская религия в конце концов заставила их пуститься в погоню за Реальностью. Чтобы проанализировать связи между возникшей затем византийской цивилизацией и нашей, потребуется больше, чем этот последний абзац. Но если на последующих страницах она станет слишком назойливо выпирать, пусть это будет оправдано, учитывая личные пристрастия. Ведь в то время как классическая Греция продолжает окормлять полмира голосом букв и камней, один обломок, одно живое, четко выраженное сообщество из моего избранного прошлого благодаря невероятному стечению обстоятельств сохранилось до нынешних времен. Туда я и направляюсь, физически, по суше и воде, а не по страницам книг и коридорам музеев. Из Византийской империи, жизнь которой оставила свой отпечаток на Леванте, чьи монеты когда-то были в ходу от Лондона до Пекина, одна неприступная Святая гора Афон сохраняет и облик, и дух. Ученый и археолог ушли до и придут после. А у меня картина воспоминаний. А если отдельные пятна на ней окажутся обагрены утомительным энтузиазмом или залиты излишними отсылками к прошлому, пусть читатель вспомнит собственный школьный класс и обнаружит оправдание.

Глава II

Перевод

Еще раньше тем летом я, с помощью моего учителя греческого, умудрился написать письмо Вселенскому патриарху Константинопольскому[38], главе Православной церкви, которому я был представлен лично. Окутанное многовековыми формулировками, где я выступал как «Его Божественного Всесвятейшества верное дитя во Христе», это письмо было отправлено дипломатическим пакетом, из опасений перед излишне любопытной турецкой почтовой службой. Ответ пришел тем же способом и добрался до нашего посольства в Афинах раньше меня. Там было сказано следующее:

Василий, милостью Божией Архиепископ Константинополя – Нового Рима, и Вселенский патриарх.

Достопочтенному господину Роберту Байрону, милость и мир Господа и Спасителя нашего Иисуса Христа.

С радостью издав, мы прилагаем к настоящему письму и отправляем Вашей Чести патриаршую рекомендательную грамоту к Синоду Святой горы, о коей вы просили в письме от 20-го числа истекшего месяца.

Возносим молитвы о всяческом вашем успехе в научных изысканиях, о всякой милости Господа, Коий также пусть дарует вам годы, полные здоровья и радости.

1927, 26 июля.

Патриарх Константинопольский

Пламенный молитель Господа

За исключением последней фразы, написанной трясущейся рукой самого патриарха, и двух факсимильных логогрифов, письмо было напечатано по-гречески на пишущей машинке. В таком же духе было составлено письмо, адресованное Синоду.

Василий, милостью Божией Архиепископ Константинополя – Нового Рима, и Вселенский патриарх.

Святейшие эпистаты и антипросопы Синода Святой горы, возлюбленные чада Господа нашего Смиренномудрия, да пребудет с вашим Святейшеством милость и мир Божие.

Посетивший прежде ваше святое место ученый англичанин господин Роберт Байрон, пылко стремящийся там продолжить свои исследования византийского искусства, намеревается приехать туда с этой целью, в частности фотографировать фрески основных храмов.