Роберт Байрон – Пристанище. Путешествия на Святую Гору в Греции (страница 4)
Блюда подавались при температуре доменной печи, раздутой до самого бела колебаниями электрических нагнетателей. Все до одного на вкус отдавали свечным пламенем – это выдающаяся черта той ужасающей угрозы вкусовым рецепторам под названием «греческая еда» – правда, мне это скорее знакомо как запах кедрового шкафа для мальчика, вернувшегося домой из школы. Рядом со мной старший стюард учтиво посадил соотечественника, который спустя тридцать шесть часов непрерывного молчания начал разговор словами: «Обильно ли вы потеете?» У него самого, по его словам, пот ручьями тек со лба. А у кого-то испарина была даже на ладонях. Всю оставшуюся дорогу мы оживляли наш стол дискуссией о впитывающих свойствах соответствующего нижнего белья.
По расписанию корабль должен был прибыть в Пирей во вторник днем. И хотя из Марселя мы отплыли вовремя, лишь вечером того дня появился только западный берег Греции, его темные очертания. Постепенно из морской ряби мягко проступили горные ворота Коринфского залива – гигантский утес и изъеденный ветрами обелиск, у каждого розовато-серый лик, а в тени каждой расселины к востоку таилась сияющая лазурь. Мимо прошла трехмачтовая яхта. За кормой солнце прицепилось к темно-синему холму, как блестящий цветок из мишуры на рождественской елке. Последний отблеск скатился по волнам; потом осталось лишь свечение в небе, придавая глубины холмам и давая жизнь звезде в зеленой противоположной дали. Бармен Фемистоклис, звякая джином и вермутом, укоренял эмоцию в ощущениях. Сгущалась темнота. Прозвенел гонг к ужину, потом еще раз. Потом затих, оставив слушателей с тем ощущением беззаботности, которое может прийти только если долго пренебрегать расписанием приемов пищи на корабле.
Последний вечер на борту был посвящен тому, что наиболее спортивно одетые юные греки определили как jeux de société[21]. Началось с какой-то многоязычной игры в слова и системы проигрышей, требовавшей попросить руки дамы напротив, и вечер наконец разошелся в оргии пряток, которую прервали только в час ночи, когда подошли к Коринфскому каналу. С помощью небольшого буксира «Патрис» медленно скользнула в эту узкую щель, освещенную электричеством. По обе стороны поднимались скалистые стены с щелями, высотой равняясь с верхушкой самой высокой мачты. На пассажиров пыхало жаром, оставшимся после горячего дня. Однако когда мы добрались до середины и до моста, по которому я в прошлый раз ехал на автомобиле, чтобы впервые увидеть Эгейское море, новизна померкла; из толпы пассажиров на палубе еще до завершения прохода большая часть уснула.
Следующим утром Пирей представил сложную картину запутанной неразберихи, как всегда бывает в больших портах. Солнце еще не взошло, но на коричневых склонах и белых домах, окаймлявших гавань, уже лежало этакой пленкой пророческое мерцание. Я неспешно одевался, когда вломился Николя, бесцеремонный приспешник отсутствующего друга. Он был выбрит, в шляпе и вел за руку неподражаемо элегантного морского офицера – я благоговейно наблюдал, как тот подъехал к борту корабля на моторке. Уложив вещи и позавтракав, я в составе медлительной процессии прошел сквозь собравшихся пассажиров, с зубовным скрежетом предвкушающих, как будут час ждать медицинских и паспортных формальностей, затем спустился по трапу в лодку. Так возвысился приниженный и кроткий[22], на зависть тем, кто презирал его. Руки douanier[23] связало laissez-passer[24] от греческого министра в Лондоне[25]. И вот через несколько минут мы уже неслись со скоростью пятьдесят миль в час по проспекту Сингру, самой прекрасной дороге на свете, шириной с Уайтхолл, которая идет от одинаковых колонн храма Зевса в самих Афинах до моря, что в двух милях от него.
Мириады городских кварталов, Акрополь, примостившийся на своем небрежном пьедестале слева, закрученный, покрытый лесом пик Ликабета, главенствующий по центру, создавали в стремительно наступающей жаре дрожащий белый с кремовым мираж. Мы добрались до квартиры, которая должна была меня принять. В отсутствие владельца она, видимо, стала источником дополнительного дохода для Николя; и огромные количества бритвенных лезвий, крошек от кексов и марганцовки свидетельствовали о его деятельности жилищного агента. Босая старая женщина сомнительного вида как раз подготавливала спальню, и каждая складка ее объемистого тела тряслась негодованием. Однако я, ужаснувшись при виде замусоренной кухни, решил спросить совета у Леннокса Хау, еще одного друга, жившего в Афинах. Не прекращая плескаться в ванне, он предложил мне две комнаты в своей квартире, рассказав еще пару ужасающих историй о том, как Николя устраивал ночные вечеринки, нисколько не смущаясь предыдущих арендаторов. Вот туда, на улицу маленькой лисицы[26], я и перевез свою поклажу. А Николя, который, по его словам, прервал свой отдых на островах, чтобы встретить меня, получил возможность вернуться к отдыху, став на триста драхм богаче.
В квартире Хау, находившейся на цокольном этаже, было прохладно даже в последующие дни – в конце августа самого жаркого лета на памяти современников. Поначалу я развалился под струями вентилятора, не в состоянии пошевелиться до вечера. через увитый виноградом двор был проход к многочисленным другим хозяйствам, чья стирка и совместный быт оживляли картину. Еще на задах шарилась стая поджарых рыжеватых котов, денно и нощно носившихся через открытые двери и окна в страшной битве. Не обращая внимания на толченое стекло, мышьяк и переплетенные электрические провода, они устремлялись на кухню, где безжалостно сметали на пол тарелки, чашки и крышки от кастрюль в попытке добыть тот скудный провиант, который мы могли себе позволить. Их набеги были столь яростны, что каждую ночь мы тайком выносили самый разложившийся, а значит, самый притягательный для них мусор на соседнюю улицу. Помимо этих врагов были еще гигантские насекомые полтора дюйма длиной, облеченные рыжей броней, вылезавшие из всех щелей в штукатурке, превращая в тревожное ожидание любой момент, когда ты решил вздремнуть или принять ванну. В Duckworth[27] немедленно было отправлена телеграмма – общественность непременно привлечет работа с интригующим названием:
МЕЖ ТАРАКАНОВ И КОТОВ:
битва за британский флаг в афинских трущобах.
Однако, ввиду произошедших с тех пор менее занимательных, но более продолжительных событий, такую идею не приняли.
Почти весь 1926 год, между поездками в Турцию и посещением византийских памятников в Греции, Афины были моим домом. Там нужно было наносить визиты, скреплять знакомства, возобновлять дружеские связи. Персонал посольства Его Британского Величества сменился. Но Министр был в отъезде[28], и его мыши пустились в пляс. Каждый вечер мы собирались в Заппионе, этаком местном Гайд-парке, где население попроще ужинает и пьет под грохот оркестров среди деревьев и под разглагольствования профессиональных ораторов. Когда стрелка часов приближалась к утру, а усталые официанты составляли в штабеля металлические столики до завтра, судьба человечества всё еще ожидала нашего решения. Главной движущей силой спора был первый секретарь[29], мечущийся между рационалистическим цинизмом, свойственным его поколению, и инстинктивной надеждой. Одна из его реплик мне запомнилась: «Лишь перестав существовать, Бог и королевская власть получили подлинное почтение».
Главным утренним местом был Английский клуб, где благодаря сэндвичам с ветчиной, джин-физу и разнообразным газетам и журналам, начиная с «Пинк-ан», можно было оправиться от изнурительной стоярдовой прогулки. Так, в первый день я нанес визит генералу Франдзису, начальнику президентского военного хозяйства, и поблагодарил, будучи у него в долгу, за прием, оказанный мне в Пирее. Ему отвели жилье в старом дворце короля Константина – просторном доме, отделанном прохладным мрамором, обставленном ампирной мебелью, с обивками из богатого оригинального викторианского ситца. Затем я направился в министерство иностранных дел и встретился с Георгиосом Меласомь[30], бывшим атташе в Лондоне. До пяти часов мы обедали и пили мятный ликер в знак уважения к сентиментальному прошлому (хотя температура была сто пять градусов[31] в тени) и вникая в идеи венизелизма.
Ступени афинской светской жизни с трудом поддаются таким нетерпеливым восходителям, как я. В глазах английской колонии посольство – это Мекка. Однако из-за нынешней антисоциальной традиции британского министерства иностранных дел оно превратилось скорее в отдельную цель, чем в почтовую станцию на пути к более великим свершениям. В то время как с зимой приходит обыкновенный цикл вечеринок, из которых составляется Сезон и которых не могут избежать даже наши дипломаты, лето отмечено тем, что свет тяготеет к гольф-клубу. Именно к этому проволочному загону на побережье милях в пяти от города было бы привлечено внимание иностранного корреспондента