Роберт Балакшин – Две недели (страница 14)
Служба у нас в последнее время чего-то совсем наискосок пошла. Сядешь, взгрустнется, и запоешь поневоле.
Пели мы негромко, так, для себя, а то, не дай бог, старшина или ротный услышит. Непорядок. Тем более ротный сегодня не в духе. Остался недоволен подъемом. Второй взвод сплоховал. Только дневальный заорал: «Подъем!» — к нам летит дежурный по роте: «Капитан здесь!» Мы давай молодежь подгонять. Как же, надо помогать Юре, он заместо помкомвзвода сейчас. Молодые у нас как пчелки завертелись. Наш взвод уже на плацу как штык стоит, а второй только на улицу выползает. Идут, канителятся.
Обычно в таких случаях ротный тихо командует: «В ружье, рота!» — и перед завтраком, на первое, угощает всю роту марш-броском, но сегодня он почему-то этого не сделал.
Нас окружал привычный живой гул казармы: повизгивая и дребезжа пружиной, хлопала входная дверь, кто-то топал сапогами по коридору, из кухни доносились стук ножа и бряканье кастрюль, под лестницей звякал металл, приглушенно долетал говор, смех — там чистят оружие солдаты из нашего отделения.
Сегодня пелось хорошо. Это случается редко и долго помнится. Вроде слова те же, мелодия та же, и все это пел не раз, но, выходит, пел машинально, не думая. И вдруг мелодия точно живой становится. Уже не ты ее поешь, а она из тебя льется.
Голос мой звенел и дрожал. Я даже глаза закрыл. И все так далеко сразу стало, будто не в казарме я, но и не дома, а где, сам не знаю. И приятно слышать рядом вторящий грубоватый, правда, местами слегка фальшивящий, баритон Кольки. Хоть и бывают у нас с ним иногда ссоры, а неплохой он парень. Друг как-никак, что говорить.
Но Колька почему-то замолчал и осторожно ткнул меня локтем в бок. А я не мог остановиться, честное слово. Есть же самое трудное, любимое место в песне, к которому готовишься и не меньшее удовольствие получаешь от того, чисто ли пройдешь это место. И вот поэтому я бережно подвинулся от Кольки. Вытягивая в этот миг наивысшую ноту, какую я мог выпеть, я не хотел, просто не мог внимать чему-нибудь другому, кроме собственного пения.
— …у-у-ющий шу-у-у-м, — нежно и тонко выводил я, заканчивая слог.
— Что вы, что вы, — услышал я поразивший меня шепот. — Не мешайте. Пусть поет.
Я открыл глаза, оборвав пение.
Внизу лестницы, постукивая носком сапога по ступеньке, стоял ротный и с холодным любопытством смотрел на нас. За его спиной — старшина и командир нашего взвода.
— Что? — встретив мой взгляд, спросил ротный и чуть повернул голову левым ухом ко мне, как бы желая выслушать, что я сообщу ему.
Я, слегка смутившись, только слегка, поднялся с ящика, стал рядом с Тучиным, одернул гимнастерку и, разогнав складки под ремнем, застегнул воротничок.
Все — и дневальный, и солдаты, чистившие оружие, почуяли, что наклюнулось происшествие. Наступила полная тишина.
— Что сейчас по распорядку дня, рядовой Крутов? — спросил ротный.
— Мы, товарищ капитан… — равнодушно затянул я.
— Отвечайте за себя, — перебил меня ротный, — и на вопрос.
Колька незаметно подтолкнул меня: отшей, мол, его, чего он выпендривается.
— Ну, чистка оружия, — как бы делая одолжение, сказал я.
— А у вас что, оружие вычищено?
— Вычищено, — с подчеркнутым спокойствием ответил я, зная, что там, под лестницей, ловят каждое наше слово.
— Ваше оружие! — властно приказал ротный.
Мы пошли вниз по лестнице. Тучин, нахмурив брови с виноватым видом, а я слегка улыбаясь. Чем я виноват, что у ротного дурное настроение. Разрядил бы его, спустил бы пар, как выражается Тучин. Пробежался бы по холодку с ротой, и все бы встало на свои места.
Автомат Тучина был осмотрен быстро, и ему, между прочим, было указано вполголоса, что ствол не мешало бы пройти тщательней.
Подал и я свой автомат ротному. Заглянул он в ствол. Чего заглядывать, я и так бы ему сказал, что он там увидит. Ствол, сияющий зеркальными витками нарезов. Нарезы вьются от дульного среза и обрываются у ствольной коробки. «Неужели, товарищ капитан, вы думаете, что мы такие дураки. Понимаем ведь, у вас к нам теперь особое отношение. Автоматы наши еще с вечера вычищены».
Капитан взглянул на меня, смерил взглядом и, указывая брезгливо согнутым мизинцем на спусковой механизм, сказал:
— Масла-то, масла-то, Крутов!
«Все понятно, товарищ командир роты, похвалить меня вы не можете из соображений педагогики, надо же хоть какое-нибудь замечание сделать…»
Должно быть, все это слишком явно отразилось на моем лице, потому что ротный сухо сказал:
— Не петь, а делом заниматься надо. Певцы! Артисты! — Под лестницей кто-то злорадно хихикнул. — Товарищ старшина, — спокойно обратился ротный к старшине, — он, кажется, в караул заступает?
— Да, товарищ капитан, — подтвердил старшина.
Ротный задумчиво помолчал, наконец подал мне автомат и пошел к выходу.
— Прекратить пение, — взявшись за ручку двери, сказал он. — Чтоб не слышал в казарме.
— Есть, чтоб не слышал, — хмуро ответил я.
В половине шестого вечера личный состав нового караула, поспавший и поужинавший, стоял на плацу в ожидании развода. Юра Топорков, построив караул по постам и сменам, придирчиво оглядывал строй.
Весь день напролет с неба, затянутого пепельными, серо-сизыми плоскими облаками, сеял мелкий сиротливый дождик. Тоскливая погода.
Бляхи, пуговицы на бушлатах, автоматы и начищенные сапоги караула потускнели, покрылись влагой, и Топорков наверняка думает, что к приходу ротного у караула пропадет весь вид, все то уставное великолепие, которое старательно наводилось перед разводом. Юра еще не привык ходить начальником караула и заметно волнуется, то и дело оглядывается на крыльцо, откуда должен появиться ротный.
«В самом деле, чего он не идет?»
— Юра, — сказал Тучин, — давай я сбегаю, скажу ему. Люди-то мокнут.
«Ну, Никола, лихой парень! Пойдет и скажет!»
Юра в нерешительности посмотрел на него, и в это время хлопнула дверь, и на крыльце показалась ладная фигура ротного.
— Карраул! — звонко вскричал Топорков. Все встрепенулись, подобрались, подравниваясь в шеренгах. — Равняйсь! Смиррно! — слитно, на одном вдохе прокричал Топорков и, вытягиваясь стрункой, повернулся кругом и сильно, четко печатал подошвами по утоптанной мокрой земле плаца навстречу ротному.
Приняв доклад, капитан дождался, когда Топорков станет сзади него и, энергично вскинув головой, поздоровался с караулом.
Погоняв первогодков по табелям постов и уставу гарнизонно-караульной службы, командир роты подошел к нам.
— Как самочувствие? — спросил он, быстро и придирчиво оглядывая нас.
В строю послышались смешки над столь дружеским тоном. Ротный бросил на строй холодный взор. Все стихло.
— Хорошее, товарищ капитан, — бодро ответил Тучин и фамильярно кашлянул в кулак.
— Нормальное, — буркнул я. Тоже ротный — там накричит, а тут о самочувствии спрашивает. На лестнице бы и спросил, там очень хорошее было.
— Нормальное, значит, — сказал ротный, но я не отозвался.
Ротный отошел от нас, осмотрел караул с фланга и тыла, остался всем доволен — ни одного замечания не сделал — и, выйдя ка середину строя, отдал приказ на службу.
На горизонте над смутно видимым, смазанным лесом, на фоне серых облаков контрастно выделилось черное небольшое облачко. Поднялся сильный ветер. Засвистел в проводах. Летевших голубей понесло хвостами вперед, и они, напряженно работая крыльями, взъерошенные, старались вернуться в естественное положение.
Капитан приказал Топоркову вести караул в караульное помещение и до самого крыльца шел возле строя. Когда через узкую калитку мы в колонне по одному выходили на дорогу, ведущую к караулке, я обернулся. Капитан стоял на крыльце и смотрел на нас.
Я всегда с иронией отношусь к выражению: командир солдату — отец родной. Мы никак не годимся ротному в сыновья, разве что в младшие братья.
Караульное помещение находилось в специальном вагончике. Направо — спальное отделение, налево — комната начальника караула и бодрствующей смены. Здесь на желтом письменном столе стоит четырехномерной коммутатор связи с постами, несколько стульев, стенд с планом охраняемого объекта, на стенде внизу нацарапано: «Бог создал любовь и дружбу, а черт караульную службу». Возле стенда — пирамида.
Скучно в карауле. Написаны письма, прочитана книга, длинные пустые разговоры еще больше наводят скуку. И спать не хочется: все равно скоро на смену.
За окном темно, если отогнуть край занавески. По железной крыше хлестко и звучно гуляет дождь: то падает и сечет крышу настойчиво, равномерно, то вдруг дробно перебегает с края на край, бьет, стегает в окна сильными, тугими ударами.
— Давай в домино, — предложил Тучин, — надерем салажню.
— Нет, не хочу.